Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

сказала бабка Липа. – Нет такого человека, который жил бы только хорошо. У каждого есть грехи. У кого-то больше накопилось, у других поменьше. Одни скрывают грехи, а у других на виду они, вот и получается, что одни как бы правы, а другие виноваты, но всем придётся отвечать за свои поступки, когда там спросят, – и она ткнула скрюченным пальцем вверх. – Никто не уйдёт безнаказанным. Это наша жизнь, сынок… А простить… Я давно всем и всё простила, и на тебя не обижаюсь. Ты же моя кровинушка. Я родила тебя и до последнего своего часа буду отвечать за тебя. И перед Богом отвечу, а он обязательно спросит…

И бабка Липа замолчала, ссутулившись. Она сидела возле стола и о чём-то думала…

Сын тоже молчал. Лежал, укутавшись в одеяло. Изредка приоткрывал глаза. Осматривал всё вокруг, задерживал взгляд на матери, сразу глубокие морщины появлялись возле переносицы, а потом разглаживались и опять закрывал глаза и молчал…

На следующий день, ближе к вечеру, когда прошло стадо по дороге, калитка распахнулась, и на крыльцо взбежал участковый. Громко стукнув в дверь, наклонился, чтобы не удариться лбом, прошёл в избу и остановился возле порога, взглянув на бабку Липу, а потом удивлённо посмотрел на Вовку и не удержался, мотнул головой и сбил фуражку на затылок.

– Здравствуй, баб Лип, – сказал он, а сам продолжал глядеть на Вовку. – Что зашёл-то… Володька вернулся, а почему ко мне не зашёл? Хотя, как посмотрю… – Он махнул рукой.

– А, Славка, здравствуй. – Бабка Липа вытерла руки полотенчиком и громыхнула кастрюлей на плите. – Сынок не успел вернуться, а ты уже примчался. Сам видишь, в кого Вовка превратился.

– У меня служба такая, чтобы за порядком следить, – буркнул участковый. – Да уж, болезнь никого не красит. Здорово, Вовка!

Володька кивнул головой, продолжая кутаться в одеяло.

– Славк, он придёт, но попозже, – бабка Липа потянулась за стаканом, чтобы напоить сына. – Чуточку оклемается и придёт. Вот его документы.

И положила на стол помятые бумажки.

– Ладно, – ещё раз взглянув на Вовку, сказал участковый и просмотрел документы. – Всё в порядке. Пусть отлёживается. Время будет, сам заскочу. Если что-нибудь нужно, говорите. Помогу…

– Лекарства нужны, – неожиданно сказал Володька. – А без них подохну.

– Напиши, что тебе нужно, а ты, баб Лип, завтра занеси, – сказал участковый. – В райцентр съезжу, покажу. Если будут, сразу привезу. Заскочу в больницу, врача вызову. Пусть посмотрит тебя, и рецепты выпишет, а я уж получу лекарства и занесу, чтобы вам не мотаться в такую даль. Ну ладно, я пошёл. Мне ещё в Семендяевку нужно съездить. Опять Женька Силин свою бабу отлупил. Вроде мужик нормальный, а выпьет – дурак дураком… Ладно, пойду. Выздоравливай, Вовка, – и он вышел, аккуратно прикрыв дверь.

– Хороший мужик, отзывчивый, – сказала бабка Липа и испуганно взглянула на сына, но тот сидел, словно не слышал. – Никогда не отказывает, всегда помогает людям, хоть и милиционер, – осмелев, сказала она и поставила чашку на стол. – Сейчас покормлю тебя, сынок…

Володька, с тех пор как вернулся домой, никуда не ходил, ни с кем не общался, а всё своё время просиживал на крылечке. Выйдет утром, укутается в одеялку и сидит. Смотрел по сторонам, кивком здоровался с соседями, редко разговаривал – уставал быстро. Солнце пригреет, он закроет глаза, привалится к перилам и дремлет. Видать, в лагерях намёрзся. А в избу вернётся, встанет перед фотографиями и рассматривает, а раньше такого не бывало, или перед иконой стоит, глядит на неё, у самого губы шевелятся, может, молился, а может, просто с Богом разговаривал, но после этого отойдёт, сядет на диван или стул, а взгляд какой-то другой становился, светлый, что ли…

Бабка Липа дела переделает, выйдет на крыльцо и, если Володька там сидел, рядышком присядет и молчит. Так, словно невзначай, прикоснётся к сыну или погладит по плечу и думает о чём-то, то нахмурится, то улыбнётся, а потом взглянет на него, словно спросить собирается, но не решается и снова плечики опустила и сгорбилась. Сплошная чёрная полоса. Ну почему же так не повезло в жизни, бабка Липа сидела, покачивая головой. Родители померли, вышла замуж, сынок утонул, следом мужа придавило, даже не знает, где его могилка. А потом от беглого понесла. Даже имени его не знает. Убили… Не задумываясь, вилами закололи, а он всё же человек, а не лютый зверь. А потом, когда ребёночек под сердцем зашевелился, она испугалась, но в то же время обрадовалась. Неужели на старости лет Бог смилостивился над ней и дал ей ребятёночка. Родила… Ночами не спала, недоедала, недосыпала. Радовалась, когда Володенька сделал первые шаги, заплакала, когда «мама» сказал. Вот он – лучик света в жизни. Но полыхнул огнём – лучик-то сбился с пути и покатился по наклонной, и всё быстрее и быстрее… Первый раз, когда его забрали, она бегала по начальству, пыталась доказать, что Вовка не виноват, что сынок не грабил магазин – это его дружки, но Липку не стали слушать. Не захотели разбираться, не подумали, что пареньку жизнь сломают, а взяли и посадили. Видать, привыкли сажать. Видать, души зачерствели… И Володенька озлобился на людей. Она не винила его, потому что понимала, что ему пришлось сидеть за чужие грехи. И Вовка покатился, не думая, что зло, какое он приносил людям, многократно к нему вернётся. И вернулось… Лежит сынок и помирает. Бабка Липка погладила его по плечу и вздохнула: тяжко и больно. И опять: думы, думы, бесконечные думы… Вон, Вовка говорил, будто в стране столько лагерей понастроили, что со счета собьёшься, и столько в них сидит народу, что можно целый город заселить. И погибают и помирают в лагерях так много, что вообще не пересчитать, а сколько ещё могилок безымянных разбросано по всей стране – никто не знает, как Володенька рассказывал, и, если бы взять и поставить огромные кресты над каждой могилкой, вся страна крестами покроется. Это очень страшно…

Чуть больше месяца прошло, как Володька вернулся. Всё на крыльце сидел, на солнце грелся, а однажды утром хотел было подняться, но едва смог головой шевельнуть. Ушла силушка. Лежал, едва слышно дышал, в груди булькало, клокотало. Закашляется и начинает задыхаться. Бабка Липа бросится к соседнему забору, палкой постучит – сигнал подавала, звала соседку, Леночку Самойлову, она прибегала, делала укол, и бабка опять оставалась с сыном. Сидела рядышком, что-нибудь рассказывала, а сама всё смотрела на него, словно старалась каждую чёрточку, каждую морщинку запомнить. И Володька, в минуты, когда ему бывало полегче,