Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Липка охнула, схватившись за выбитый глаз, когда Вовка ударил, и сползла на грязный затоптанный пол. Не видела, как скрутили сыночка. Сознание потеряла. Очнулась в больничной палате. Щеку заштопали, а глаз не спасли. Вытек. Долго пролежала в больнице, а потом выпросилась и вернулась в пустую избу. Вскоре, как Липка вернулась, был суд и Володьку опять отправили в тюрьму. Слишком много статей на себя повесил, большой срок намотал, как шепнул охранник, и Вовку отправили в другую область, а туда не наездишься – далеко и начётисто по её деньгам.

И опять потянулись бесконечные дни, недели и месяцы, складываясь в годы, похожие друг на друга, однообразные, тяжёлые и тоскливые, как сама жизнь. Вся её жизнь превратилась в одну чёрную нескончаемую полосу. Липка каждый день ждала весточку от сына, но писем не было. Видать, Володька решил, мать виновата, что не предупредила про милицию, которая дожидалась его. Она виновата, что его посадили. И от его молчания становилось страшно на душе. Липка знала, как сын бывает скор на расправу. Понимала, Вовка не станет разбираться и не простит, хотя она не виновата, а вот зло, какое в его душе скопилось за годы, проведённые в лагере, – это зло во много раз возрастёт, и что произойдёт, когда Вовка вернётся, она даже боялась подумать. Ждала сына, скучала по нему, всё же родная кровинушка, но в то же время страшилась его, что вернётся и… И вдруг, как гром с ясного неба, сообщили, что сын, едва освободившись, на вокзале напился и разодрался. Кого-то пнул, аж внутри полопалось – едва спасли, и другого в тяжёлом состоянии в больницу увезли. Что-то с головой сделалось. Видать, кулачищем врезал по голове. До дома не добрался, снова за решётку угодил. Угнали Володьку, где Макар телят не пас. И Липка заплакала: тоненько, протяжно и обидно. Себя жалела, что осталась одна, что ей не повезло в жизни, но ещё больше жалела сына, Володеньку, потому что вся жизнь у него с малых лет пошла наперекосяк и, чем закончится – никто не знает, даже он сам. И снова потянулись дни и месяцы: монотонные, невесёлые и бесцветные…

Бабка Липа сидела на крылечке и всё пыталась подсчитать, сколько же лет Володька не был дома, и не получалось у неё. Запуталась в годах. Как подростком угодил в колонию, с той поры почти не бывал дома. Освободится, месяц-другой погуляет и снова в лагеря. Последний раз, когда вернулся, они сидели за столом и по душам говорили. Она хотела, чтобы сынок за ум взялся и жить начал, как люди живут. А Вовка сказал, что ему нечего делать на свободе. Здесь ни родных, ни знакомых, а вот в лагерях другое дело, здесь его знают, там друзья и знакомые, там ему лучше, чем на свободе, которую он даже не знает, толком не успел рассмотреть за свою жизнь, потому что за колючей проволокой провёл намного больше времени, чем на этой чужой свободе. А вот на зоне ему легче жить. Там накормят, напоят, кино покажут, даже бабы приезжают по переписке, как он похвастался, а ещё охраняют, чтобы ничего с тобой не случилось. И засмеялся, мол, ещё неизвестно, где лучше жить: на вашей воле или в нашей тюрьме…

А потом, когда Вовка выбил матери глаз, думая, что она его продала, он взбеленился и пообещал расквитаться. С той поры ещё больше стала бояться Липка своего непутёвого сына, что он вернётся и… Письма писала, в которых оправдывалась, что ни единого словечка не говорила милиционерам и даже не знала, что стерегут его, а сын отмалчивался, ни одной весточки не прислал. Видать, злобу затаил, а ведь злость с каждым годом нарастает, словно в снежный ком превращается – это очень страшно. А когда почтальонша принесла письмо, враз руки-ноги ослабели. Сынок возвращается. Не иначе, чтобы с ней рассчитаться, не простил родную мать. Расквитается за то, чего не было…

Бабка Липа завздыхала: жалобно, тоненько, тягуче. Опять покрутила в руках потрёпанный конверт. О, сколько марок наклеили! Сразу видать, издалека добиралось. Такое же письмо, сплошь в марках, получила соседка из проулка, Алка Раминская. Ей аж из самой Америки прислали. Она бегала по деревне и хвалилась, что огромное наследство досталось. Подхватилась, всё распродала, кудри навела в райцентре, начепурилась, вырядилась в нарядное платье и умызнула за море-океан, и с той поры ни слуху ни духу. Может, сидит во дворце и наследство пересчитывает, а может, прибили за длинный язык. Растрезвонила всем встречным и поперечным, и помчалась за наследством, а башкой не подумала, что мы здесь-то никому не нужны, а там – тем более. Ну, если удалось добраться до этой Америки… Дура баба, ничего не скажешь… Бабка Липа потрогала пустую глазницу и опять посмотрела на конверт. Да вот, ей тоже наследство прислали. Как заявится сыночек, так наследством поделится, что потом придётся остаток жизни впотьмах ходить. Володька – он такой! Здоровенный бугай, высоченный и кулачищи с чугунок, не менее, звезданёт разочек по маклашке и поминай как звали…

– Ой, беда-беда-беда, – забормотала бабка Липа, оглядываясь по сторонам. – Взаправду голову оторвёт и слушать не станет, что я невиноватая, что его заарестовали. Уж сколько лет камень на душе и не скинешь его, заразу эдакую.

– Слышь, Камбала, что сидишь? – постучав клюкой по забору, заглянула во двор старуха Абрашкина. – Солнце в зените, а ты сидишь и не шелохнёшься. Уснула аль помёрла?

– Какая холера принесла тебя, Файка? – недовольно буркнула бабка Липа. – Что ходишь по чужим дворам, всё высматриваешь? Не видишь, я делами занимаюсь…

– Это… Да вот, что хочу сказать… – Она запнулась, задумавшись о чём-то, потом утёрла ладошкой впавший рот и принялась поправлять тёмный платок. – Это… Может, самогоночки налить, а? Чистая аки слеза младенца и крепкая – страсть! Сама б пила, да людям надо. Я быстро притащу. Всё же сынок приезжает. Отметили бы приезд…

– Пошла отсюда, – опять буркнула бабка Липа. – Всё зло через самогонку да вино. Не успели письмо принести, уж вся деревня знает.

– Сама знаешь, как у нас: ещё не успела чихнуть, а на другом конце деревни «будь здрав» говорят. Это, слышь, Камбала… – не отставала старуха Абрашкина. – А что пишет сынок? Чать, уж взрослый мужик, да? Сколько ему годочков-то?

– Не читала, что написал, – прикрыла глазницу бабка Липа. – Сижу, задумалась. Сколько