Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Бабка Липа присела на табуретку, сложила руки на коленях и принялась ждать сына. Поправила седую прядь волос. Взглянула на фартук – не грязный ли, посмотрела в оконце, на улице смерклось. Мимо избы, виляя на велосипеде по разбитой дороге, проехал Афонька Пестряков. Видать, на ток собрался, сторожить. Хорошую работу нашёл, не бей лежачего. Сам себя шире – оглоблей не перешибёшь, а всю жизнюшку жалуется, что хворый, полегче работу подавай, а сам в три горла жрёт и водку пьёт. Болезный, называется…

Дверь тихо скрипнула. Бабка Липа вздрогнула. Оглянулась. Думала, сынок вернулся, но в дверях стояла бабка Маруся, соседка, и медленно осматривала кухоньку.

– Слышь, Камбала, сейчас Гапониха забегала, говорит, будто в твоей баньке мужика видела. – Старуха мотнула головой. – Вовка вернулся, да? А я на лавочке весь вечер просидела и прозевала его… Чать, по задам огородов прошёл, да?

– Ну что вам неймётся? – Бабка Липа всплеснула руками. – Да, Володенька приехал. В баньке моется…

– А что рассказывает? – с любопытством перебила бабка Маруся. – Надолго вернулся или опять в тюрьму собирается? – и махнула рукой.

– Отстань. – Бабка Липа тяжело вздохнула, сгорбилась и, казалось бы, стала ещё меньше росточком. – Помирает Вовка, доходит…

– Как помирает? – удивлённо воскликнула старуха и отмахнулась. – Не бреши, Камбала! Об его морду можно кирпичи бить, а ты – помирает… Ничего, чуток отлежится и опять за старое возьмётся. Не впервой! Всё, теперь двери и окна нужно закрывать. Душегуб вернулся…

– Марш отселева! – взъерепенилась бабка Липа и, поднявшись, подтолкнула соседку к двери. – Ишь, нашли душегуба! Сами его сделали таким, сами. Иди, пока грех на душу не взяла.

Вытолкнула старуху и захлопнула дверь.

Бабка Липа взглянула на ходики. Опять посмотрела на тёмное окошко. Не удержалась. Надвинула старые галоши, вышла на крыльцо. Постояла, прислушиваясь. Тишина. Лишь вдалеке раздавались голоса. Наверное, молодёжь собралась. Щёлкнула выключателем. Тускло загорелась лампочка над входом, едва освещая двор, чёрные тени протянулись по траве. Бабка Липа осторожно спустилась по скрипучим ступеням. Приложив ладошку, всмотрелась во тьму, а потом, придерживаясь за забор, направилась к баньке.

Где-то загавкала собака. Следом ещё одна отозвалась. Гулко рявкнул соседский кобель. Маруська говорила, что этот кобель стоит огромных денег. Дочка из города привезла. Не собака, а настоящий телёнок вымахал. Маруська хвалится, что хорошего сторожа завели. Любого порвёт, кто во двор сунется. Бабка Липа пожала плечиками. Странно, зачем нужен такой громила, если в избе шаром покати. Кто воровать-то полезет, ежли одна кровать да старый стол и пара чугунков, вот и всё добро. Видать, дочка взяла для себя, сейчас же модно в городских домах держать всякую тварь, вот она взяла, а потом спохватилась, что такого телёнка не прокормишь, поэтому и сплавила в деревню. Пущай мамку охраняет. Бабка Липа захмыкала, а потом заохала и прикрыла рот ладошкой – негоже веселиться, если в доме больной, и прислушалась к глухому, затяжному кашлю. Бабка Липа кинулась навстречу, когда дверь открылась и на пороге появился сын с наброшенным на плечи полотенцем.

– Искупался, сынок? – сказала она и кивнула. – Ты грязные вещички-то оставь в предбаннике. Я потом простирну, – и заторопилась. – А я на стол собрала. Пошли в избу, повечеряем…

– Зайди в дом, – медлительно сказал сын, придерживая сползающее трико. – Я немного отдышусь и приду.

Бабка Липа поднялась на крыльцо. Остановилась. Опять всмотрелась во тьму. Забрехали собаки по деревне. Мукнула корова в соседнем дворе. Заполошно загорланил петух, спросонья видимо. Тонко пахнуло пылью и тут же обдало свежестью. Потянул ветерок. Зашумели кусты. На крыше громыхнул край оторванного листа. Бабка взглянула вверх. «Надо соседа позвать, чтобы починил», – мелькнуло в голове. Поёжилась от прохладного порыва ветра, распахнула дверь и заторопилась к плите, чтобы подогреть чайник.

Чуть погодя в избу зашёл Володька и присел возле стола.

– Сынок, бери картошечку, сало, а вот огурчики замалосолила. Вкусные – страсть! – Бабка Липа причмокнула и стала придвигать к нему тарелки и блюдца. – Кушай, чать соскучился по домашней стряпне, с дороги проголодался, пока до дому добирался. – А потом помедлила и достала бутылку. – Володь, давай-ка по рюмашке опрокинем за возвращение, а? Ух, крепкая зараза! – и она передёрнула плечами.

– Не хочу, – тряхнул головой сын. – Ничего не хочу. Чай попью и хватит.

Володька придвинул стакан. Хотел было взять карамельку, но снова забил кашель. Сплюнув в тряпку, он отодвинул конфеты и сделал небольшой глоточек. Проглотил, кадык ходуном заходил. Опять глоточек. Ещё один и снова долгий удушающий кашель. Володька наклонился, потом прислонился в углу к стене и опять стал шарить по карманам. Бабка Липа подскочила, нащупала пузырёк, вытряхнула таблетку и, придерживая сына за голову, ткнула под язык лекарство. Чуть погодя кашель ослабел. Володька вытер тряпкой влажный лоб, молчком поднялся, держась за стену, ушёл в горницу и заскрипел продавленным диваном. Бабка Липа растерянно потопталась на кухне, оглядывая нетронутый стол, потом схватила стакан с тёпленьким чаем, зашла следом и поставила стакан на табуретку, а сама пристроилась за столом, посматривая на сына.

– Володь, я чай принесла. – Она кивнула. – Попьёшь, если захочешь.

Сын лежал на диване, укутавшись в ватное одеяло.

– Ладно, – сказал он и покосился на табуретку. – Пусть стоит.

– Ничего, оклемаешься, сынок, – сказала бабка Липа. – Дома стены лечат. Отлежишься, отоспишься, а я к Варьке-знахарке заскочу, травку всякую возьму, и к Аньке Додонихе загляну, мясца попрошу. Вчера свинку закололи. Она не отказывает, ежли прошу. Котлеток наделаю, как в городе, пельмешки с мясом и картохой, как в детстве любил. Глядишь, полегчает, сынок…

Сын лежал. Изредка глядел на мать и молчал. Подолгу заходился кашлем. Вытаскивал из-под подушки тряпку, утирался и снова затихал. Потом снова смотрел на мать, казалось, что-то хочет сказать, вон и губы шевельнулись, ещё чуточку и… но Володька закрывал глаза или опять начинался кашель, и тогда бабка Липа присаживалась, поднимала голову и поила чаем, а если он принимался искать возле себя, хватала пузырёк и поила лекарством. Он успокаивался, вроде бы дремал, а бабка Липа тихонечко, вполголоса рассказывала, как она жила эти годы, как каждый день, каждую минутку ждала его, как посматривала на дорогу и поджидала почтальоншу, чтобы узнать про письмецо…

– Мать, – неожиданно сказал Володька. – Ты прости меня.

– За что, сынок? – Она вздрогнула от его голоса. – Фу, напугал, чертяка…

– За всё, – помедлив, сказал он. – Устал я, мать. Видать, пришла пора покаяться за всё, что в жизни натворил, а не умею. Просто – прости…

– Понимаешь, Володь, всякое в жизни случается: и хорошее, и плохое, – задумавшись,