Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

мятых рублей да трёшек и пьяно заухмылялся, видите ли, кормилец в доме появился. Уселся за стол, поставил бутылку и потребовал стакан… А ночью приехали за ним. На тычках подняли с кровати, скрутили и с собой увезли. Оказалось, что в соседнем селе магазин взломали. Ограбили-то Володькины дружки, а ему сунули немного мелочишки да напоили, но почему-то арестовали одного Вовку, а остальные остались на свободе, потому что всё на него свалили, во всех грехах обвинили. Выездной суд был. Не стали жалеть Володьку, как ни просила за него Липка. Посадили паренька, чтобы другим неповадно было…

– Слышь, Камбала, я уж голос надорвала, пока докричалась, – возле калитки, облокотившись на штакетины, стояла соседка, бабка Маруся. – Почтальоншу видала, говорит, ты письмо получила от своего непутёвого, да?

– А тебе-то какое дело? – поправляя платок, буркнула бабка Липа. – Пришла, чтобы приезд отметить, или молиться на него будешь?

– Не приведи Господи, – торопливо перекрестилась старуха. – Тьфу-тьфу-тьфу! Врагу не пожелаю такого сына. Вот уж пригрела найдёныша. Настоящий вражина, изверг!

– Это моя кровинушка, – стукнула сухоньким кулачком по впалой груди бабка Липа. – Мой сынок…

– Да какая кровинушка, – отмахнулась бабка Маруся. – Подобрала незнамо кого и где и уже – сыночек, – сказала она ехидно и ткнула пальцем. – Злыдень, как есть – злыдень! Попомни, Липка, заплачешь, когда он вернётся. Слезами умоешься…

– Марш отселева! – загрозила кулачком бабка Липа. – За своими детями гляди, а моего в покое оставь. Ишь, какие правильные выискались!

– Я-то сейчас уйду, Камбала, а ты потом не зареви, если злыдень вернётся и второй глаз вышибет, – поджимая тонкие губы, сказала старуха, развернулась и пошла по тропке. – Они такие – эти тюремщики! Глядишь, новое прозвище получишь. У нас в деревне не заржавеет, сама знаешь…

Бабка Липа завздыхала. Многие в деревне норовят носом ткнуть, вспоминая сына, Володеньку. Она невольно дотронулась до пустой глазницы и тут же прикрыла её прядью волос. Видать, правда, Вовка по стопам отца-душегуба пошёл. Дурная кровь пересилила. Вот и получилось, что яблоко от яблони… А ведь она вкладывала в душу сына только хорошее, как казалось, а Володенька всё мимо ушей пропускал. И докатился… Первый раз вернулся из тюрьмы, весь в рисунках, аж синий и злющий – страсть! Ходил по деревне, свысока на всех смотрел, бывало, руки распускал, да всякими словами бросался. Слушаешь, вроде по-русски разговаривает, а не поймёшь. Всё порывался бывших дружков отлупить, а Липка не отпускала. Боялась, что Вовку опять в тюрьму упрячут. Вон, какие кулачищи! Натворит делов, потом не расхлебаешь. Вроде бы уговорила, чтобы позабыл про старых друзей и начал новую жизнь. Володька стал в клубе пропадать. Ночью пьянющий возвращался, матюги направо и налево разбрасывал. С месяц-полтора дома побыл, а потом с командированными разодрался из-за местной шалавы, ножик выхватил. Пырнул двух парней, да грузовик поджёг, на котором они приехали. Милицию вызвали. Они примчались, сыночка скрутили. Новый срок заработал. Несколько лет Липка ездила к сыну, передачи возила. Ладно, недалеко моталась, всего километров за триста. Каждую копеечку откладывала, потом набивала продуктами сумку, побольше солёного сала, чуточку колбасы, карамельки и печеньки да ещё побольше лука и чеснока, дешёвых сигарет и спички, а потом на автобусе, на поезде и снова на автобусе добиралась до лагеря, где сынок сидел. Зимой или летом, в жару или холод она тащилась туда, чтобы поговорить с ним, посовестить его, может, бросит хулиганить да за ум возьмётся. Но бесполезно…

Володенька отсидел срок, вернулся, немного отоспался, а потом за старое взялся. Видать, воровал, деньги всегда водились у него. Липка начнёт совестить его, он зыркнет глазищами, завалится на кровать и молчит. Днём отъедался и отсыпался, а вечером куда-то уходил. Вернётся ночь-полночь, усядется на кухне, поставит бутылку, стакан опрокинет и свои тюремные песни поёт. Ладно, дом на отшибе стоял, никому не мешал своим криком. А бывало, Липку поднимал и рассказывал про лагерную жизнь, сколько ему пришлось перевидать народу за эти годы, пока сидел. Удивлялся, говорил, будто вся страна через тюрьмы проходит, столько народищу в них сидит. Рассказывал, как там живут и выживают, лишь бы в скотину, в тварь бессловесную не превратиться. А она сидела и слушала, частенько плакала и старалась не перечить ему, зная его тяжёлый характер. Сама не заметила, как стала его бояться.

Смеркалось, в дверь стукнули, и в избе появился сутулый высокий парень. Посмотрел исподлобья на Вовку, кивнул. Потом взглянул на Липку. А взгляд тяжёлый, какой-то нехороший, дурной, того и гляди кинется. Липка отвела глаза, не выдержала и тут же на душе как-то неспокойно стало.

– Дружок приехал, – сказал сын, вскочив с табуретки, и кивнул головой: – Проходи, Лёха. Мать, посиди на кухне и не мешай нам.

Не здороваясь и не снимая обувь, парень прошёл в горницу. Следом за ним Володька сунулся и плотно прикрыл дверь. Липка осталась за столом, прислушиваясь, как они разговаривали, шептались, а иногда на крик переходили, кулаками по столу стучали. Всё про какие-то долги вспоминали. Затем притихли. Липка подошла к двери, прислушалась. Тишина. Вот бутылка звякнула. Ага, выпивают. Лишь бы не разодрались. Вовка-то дурной, махнёт кулачищем и поминай как звали. До ночи сынок с другом просидели в горнице, а потом ушли. Оба. Утром, когда в избу ввалилась милиция, Липка узнала, что в соседнем районе ограбили кассира, который вёз деньги в колхоз, отняли всю зарплату, а кассира и сопровождающих покалечили. Один из сопровождающих рассказал, как выглядели грабители. В милиции Вовку заподозрили, недавно освободился и по приметам подходил, и тут же помчались к нему. Думали, застанут, по горячим следам поймают, но Володьки не оказалось дома. Обыск сделали. Всё перевернули. Видать, деньги искали. А какие деньги, если Вовка не приходил? Видать, для отчета всё перевернули. Работа такая, никуда не денешься. После обеда укатили, а Липка до вечера наводила порядок в доме, раскладывая по местам разбросанные вещи. Ночью пришёл сын. В окошко стукнул. Липка дверь открыла. Володька крадучись зашёл, с оглядкой, прислушиваясь к каждому шороху. Сразу сунулся на кухоньку, отрезал ломоть хлеба. Видать, кушать хотел. Липка кинулась к нему, хотела про обыск рассказать и не успела. Распахнулась дверь, и ввалились милиционеры.

– Сдала меня, – закричал Вовка и, как держал в руке нож, так и полоснул по лицу матери. – Сдохни, паскуда!

Володька попытался выскочить, размахивая и пугая ножом, одному ударил кулачищем, другого огрел по голове, третьего так пнул, что тот пополам сложился, а тут на Вовку со всех сторон навалились, кто-то вскрикнул, видать, ножиком зацепил, прижали к полу, связали и