Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

– Есть, сынок, конечно есть. – Бабка Липа вскочила и заторопилась к выходу. – Днём баньку протопила, сама сполоснулась и бельишко простирнула. Вода осталась. Ты чуточку подожди, я сейчас новую мочалку положу, печатку мыла да чистую утирку. Пока моешься, гляну, что из твоих вещичек сохранилось. Потом принесу, в предбаннике оставлю.

Сказала, хлопнула дверью и пустилась по тропке к небольшой баньке, стоявшей на берегу речки.

Володька поднялся. Постоял, осматривая кухоньку. Прошёл в горницу и прислонился к косяку. Родной дом, а чувство, словно в гости пришёл. Здесь родился и сюда вернулся, чтобы умереть. А сколько ему осталось – никто не знает. Врач неопределённо покрутил рукой в воздухе и буркнул, что недолго осталось и всё на этом. А сколько – это недолго, кто его знает. Может, день-два, а может, неделю или месяца два-три. На большее он не рассчитывает. И для чего он поехал сюда – тоже не мог объяснить. Взял и поехал, хотя какая разница, в какой земле лежать. Закопают и забудут. Казалось бы, ничто его не связывает с родным домом. Родственников нет, одна лишь мать. Мать… Володька пожал плечами. Он не знал, как относиться к родной матери, потому что всю жизнь провёл за решёткой. На воле-то был: раз, два и обчёлся. Не успевал выйти, не успевал свободу почуять, как снова забирали, и опять в лагеря. Там было привычнее, чем здесь, на воле, где всё чужое и незнакомое. Вышел и не знал, куда податься. Потом до дома решил добираться. Почти весь день просидел на вокзале. Даже не на самом вокзале, а нашёл скамейку, стоявшую в кустах, там и сидел. Силы не было. Полежать бы, да разве можно. Сразу заберут, а когда справку увидят, не отвяжешься от милиции. Закроют до выяснения, а здесь каждый день на вес золота. Так и сидел, пока какой-то мужик не появился. Видать, заскочил нужду справить. Долго смотрел на Володьку. Подошёл. Спросил, чем помочь. Медленно, нехотя, но Володька рассказал, что хочет домой добраться. Мужик помог. В одном вагоне ехали. Если бы не помощь, вряд ли Володька добрался. Подох бы по дороге. На своей станции вышел. Казалось, рукой подать до деревни. Но это – «рукой подать», до сумерек растянулось. Вечерело, когда на попутке доехал. По улице не пошёл, огородами подался, чтобы глаза людям не мозолить. Еле ноги передвигал. Вымотался за дорогу. Сделает несколько шагов и стоит, отдышаться не может. Откашляется, и снова немного пройдёт, и опять ноги подгибаются. Хотелось упасть в траву и больше не подниматься. Так и сдохнуть на этом месте… Да уж, укатали сивку крутые горки. И Володька вздохнул: мелко, больно, обречённо…

А бабка Липка распахнула дверь в баньку. Потрогала котел – тёплая вода, даже горячеватая. Положила на лавку мочалку, мыло, сполоснула большой таз, быстро протёрла щелястые полы и не удержалась, присела на лавку. Завздыхала, вспоминая сына. Вся жизнь под откос. Ничего не видел, кроме лагерей, а месяцы, какие был на свободе, можно по пальцам пересчитать. Многие клянут его, а она жалеет. Все же своя кровинушка, родная. Она же выносила его, нянькалась, ночами не спала, когда болел, а потом, когда в школу пошёл, как она радовалась – вырос сыночек, ещё чуток и кормильцем станет. Ага, стал… душегубом, но это не его вина, как Липка считала, а вина тех, кто не захотел разбираться, а взял и повесил на него чужие грехи и посадил. И Володенька озлобился. На людей озлобился, на мать, на саму жизнь разозлился и пустил её – эту жизнь, под откос, а сейчас вернулся, чтобы помереть… Бабка Липка охнула, прикрыла рот ладошкой и едва слышно застонала. Сынок умирает, родная кровинушка, а она ничем не может ему помочь. Вытерла слёзы кончиком платка, поднялась и заторопилась к дому, к сыну…

Володька стоял, прислонившись к дверному косяку, и, задыхаясь, заходился в долгом изнурительном кашле. Рывком вытащил тряпку, сплюнул в неё, вытер рот и, едва вздохнув, опять зашёлся кашлем и, не удержавшись, присел возле двери. Бабка Липа, распахнув дверь, увидела, как сын сидел, уткнувшись головой в колени, и задыхался. Бросилась к Володьке, потом налила воды, приподняла ему голову, немного влила – он опять зашёлся в кашле и стал хлопать по карманам, пытаясь что-то вытащить. Бабка Липа запустила руку в карман, нащупала пузырёк, достала, вытряхнула две-три таблетки, сын торопливо выхватил, сунул под язык и через несколько минут притих. Видать, полегчало…

– Володенька, сынок, – покачивая головой, бабка Липа глядела на сына. – Как же ты в баню-то пойдёшь? Ведь на ногах не стоишь. Свалишься ещё…

Сын завозился на полу, пробуя подняться. Медленно, держась за дверной косяк, выпрямился и сразу же прислонился – голова закружилась.

– Не свалюсь, мать, – сказал он и опять вытер губы. – Сюда доехал, а до бани ползком доберусь.

И пошатываясь пошёл к выходу.

Бабка Липа бросилась к старому комоду. Долго перебирала вещи, всякое тряпьё, которое много лет хранилось в ящиках, вытащила рубаху, штаны и трусы, покачала головой. Раньше одёжка была впритык, даже по швам расходилась, а сейчас, как на колу повиснет, но аккуратно сложила стопочкой и заторопилась в баньку, отдать сыну. Приостановилась возле двери. Прислушалась. Было тихо. Заскрипела дверью. Заглянула внутрь. Грязные вещи сына висели на гвозде. Под лавкой валялись стоптанные туфли. Шагнув, бабка Липа положила чистые вещи на лавку, опять прислушалась, хотела было заглянуть, но испугалась, что сын заругается, притворила дверь и вернулась в избу.

Бабка Липа подняла выцветший потрёпанный рюкзачок. Положила на табуретку. Хотела посмотреть, что в нём, но, увидев крепкий узел, раздумала. Если сынок заметит, плохо будет. Не дай бог попасть под горячую руку. Бабка Липа привычно потрогала пустую глазницу. Нет уж, пусть мешок лежит.

Она закружилась по кухоньке и горнице. Постелила на старый диван чистую простыню, положила ватное одеяло и взбила подушку. Рядом с диваном поставила табуретку. Так, на всякий случай, что-нибудь положить или поставить. Поспешила на кухню. Подогрела чайник, свеженькую заварку приготовила. Знала, сын любит крепкий чай. Принесла кусочек пожелтевшего сала – это Валька Летайкина приносила по осени. Так и лежало с тех пор. Пару огурцов порезала. Хлеб накромсала на ломти, пяток яиц сварила. Пучок лука надрала в огородике, там же в бочке пополоскала и, вернувшись, положила на стол. Постояла, осматривая, подхватила и поставила чугунок с картохой, маслице в блюдце, немного помялась, задумавшись, и, решившись, махнула рукой и достала из потайного места бутылку