Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

то, что им не принадлежит, и они готовы сойти в преисподнюю, лишь бы заполучить желаемое. Под конец они выгорают в призраков, поглощенных собственной одержимостью, потому что больше у них и нет ничего.

– Это не слишком много денег? – спросил дон Орасио с другого конца комнаты.

– Не для меня, и это невысокая цена за его молчание, – ответил он, выдыхая дым. – Теперь для дона Доситеу этот юноша столь же виновен в смертях у Наседейро, как и я. К тому же он не может потратить эти деньги, не солгав. Ежели он умен, состряпает добротную историю и убедит деда, что заработал деньги честным трудом: допустим, какие-нибудь не слишком значительные, но успешные сделки, которые со временем сумеют оправдать такую сумму денег. А ежели он глуп, возникнут подозрения о его сговоре со мной, и нам придется прибегнуть ко второму варианту.

– Про вас нельзя сказать, что вы предпочитаете кнут прянику. Я так понимаю, что нам теперь придется за ним приглядывать?

Исидро кивнул и снова затянулся.

– Я хочу, чтобы вы поговорили с нашим осведомителем, – добавил он с выдержкой умелого охотника. – Передайте ему, что он может рассчитывать на дополнительное вознаграждение, если будет сообщать нам обо всем, что происходит между Амилем и его дедом.

– Не беспокойтесь, я встречусь с ним завтрашней ночью, – ответил дон Орасио. – Мы встречаемся в условленные дни, чтобы не обмениваться сообщениями, которые могут перехватить.

Исидро выдохнул дым и тихонько щелкнул языком.

– Но напомните ему, чтобы прислушивался ко всем разговорам. Нам нужно знать в подробностях, что происходит в имении Кастронавеа. – Они смолкли, и в сложившейся интерлюдии сигарный дым сильнее заклубился в комнате. – Давайте продолжим нашу шахматную партию, – заключил Исидро.

Игра в шахматы с сеньором Сальватеррой развлекала Исидро. Дон Орасио был самым ценным его подчиненным и, вероятно, единственным, к кому он испытывал уважение и нечто похожее на дружеские чувства, хотя, разумеется, равным Исидро его не считал, а расположение берег только для жены и сына.

Тот кивнул, и Исидро неторопливо покинул кабинет, заперев за собой дверь. Пока они шли по коридору, он думал о том, что лучше бы внук дона Доситеу оказался достаточно умен, чтобы хранить молчание, ради своего собственного блага и ради блага семьи Кастронавеа. Исидро считал себя разумным человеком. Только душевнобольным нравится проливать кровь без причины. Он же предпочитал заплатить пару грошей и спать спокойно, а не заметать следы вынужденных убийств. Однако у него на счету было уже столько темных дел, что еще одной капле не переполнить чашу. И Исидро хорошо знал, что в этом смысле душа его подобна бездонному колодцу.

* * *

Андре соскочил с лошади, взял вожжи в руку и окинул взглядом луг, подставляя лицо утреннему ветерку, теплому и свежему. Небо было окрашено в ярко-синий цвет, а сквозь льняные гобелены немногочисленных облаков легко просачивался свет. Утро, несомненно, выдалось необычное, ведь, как правило, в «карточные дни» атмосфера в поместье стояла удручающая: мать затворялась у себя и почти не покидала свои покои, молчаливая и печальная. Оно и понятно: все знали, что отец уехал, чтобы отдохнуть от жены за игрой и выпивкой в чужой компании. Разумеется, скандала никто не устраивал, дед Доситеу всегда закрывал глаза на эту отцовскую привычку. «Таковы мужчины, – как-то сказал он Андре. – У мужчин есть потребности, которые необходимо удовлетворять, и брака не всегда для этого достаточно, Андре». В действительности, если бы не находившее на мать уныние, «карточные дни» не привлекли бы ничьего внимания, поскольку подобные отлучки считались правом мужа, а жене оставалось только смириться.

Однако это утро началось иначе: еще до полудня мать зашла в кабинет и взяла с него обещание отправиться с ней на луг. Как ни странно, она не просто устроила выезд на природу с девочками и Андре, но также разослала письма близким друзьям – Хиль Гарридо, Ортегам и другим семьям – с приглашением присоединиться к пикнику. Поначалу Андре отказывался, но мать настаивала, и он дал слово, что присоединится к ним позже. Однако в тот момент он решил про себя, что останется дома.

С отъездом Ирии Андре сделался нелюдим, вял и меланхоличен; хотя в поисках забытья он с головой погрузился в возню с бумагами, ему все было в тягость. Она мерещилась ему на каждой тропинке, в дубовой роще, в заводи. Иногда он сам для себя неожиданно оказывался на верхней галерее, где рассматривал портрет Ирии на фоне заснеженных диких гор, не в силах отвести взгляд от ее зеленых глаз. Весь дом наводняли воспоминания о ней. По ночам становилось лишь хуже, отсутствие Ирии ощущалось острее, ведь он оставался один, метался среди подушек и простыней, терзаемый памятью о двух поцелуях – приветственном и том, что вынул из него душу у фонтана Минервы. В груди разгорался пожар, полыхало желание обладать Ирией. Он силился уснуть, чтобы забыться хоть немного, а затем видел ее во сне, чтобы, проснувшись, вновь захлебнуться все той же беспокойной волной. «Господи, или она моей будет, или я сойду с ума», – сказал себе он. Поэтому этим утром Андре, измученный несбыточностью своих желаний, решил все-таки предаться праздности и сообщил деду, что присоединится к пикнику на лугу.

Сейчас он спускался по склону, ведя на поводу свою кобылу, чтобы укрыться в тени большого дуба. Там на пледах под покровом полутени, словно позируя для картины, несколькими стайками расположились дамы, они читали журналы о моде наподобие «Ла мода элеганте» и «Эль токадор». В сторонке отдыхали кавалеры: прохаживались, покачивая серебряными тростями, говорили о политике, одобрительно кивали, курили сигарки. Андре разглядел и несколько пар: одни сидели, наклонившись друг к другу, другие гуляли рука об руку – девушки с зонтиками от солнца, мужчины в цилиндрах – и внимательно следили за взглядами остальных, в особенности своих спутников. В отдалении кричали дети, оставленные под присмотром нянь, а вокруг чайных сервизов, солений, сыров, анисового ликера и вина роился небольшой батальон слуг, беспокойно снующих между господами, чтобы поднести еду или помочь чем-то еще. Едва Андре направился к матушкиной компании, как Луисильо, один из лакеев имения, забрал поводья его лошади и увел ее.

– Добрый день, дамы, – сказал Андре, снимая шляпу; ему показалось, будто своим прибытием он прервал отрепетированную сцену спектакля.

Все вежливо поприветствовали его, он поцеловал мать в щеку.

– Здравствуй, сынок, – сказала она.

Андре бросил взгляд на хмурую Баси и чмокнул в щеку и ее.

– Могу я поинтересоваться, что у тебя стряслось?

– У нее стряслось то, что дон Себастьян