Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

– Занятия музыкой придется оставить. В Мадриде твой муж решит, стоит ли тебе их продолжать, – заключил Доситеу.

Матильда в отчаянии вскинула голову. Она была бледна, понимая, что ее лишают всей ее жизни, и смотрела на Доситеу так, словно душу ее рвали на части.

– Скажи, что ты согласна, – безмятежно велел он.

Внучка онемела, поверженная, вооруженная одним только молчанием, своей последней защитой. Тогда Доситеу со страшной силой ударил по столу.

– Скажи! – рявкнул он.

Матильда вздрогнула и наконец, уставившись в котелок с рагу, кивнула.

– Я согласна, – пробормотала она, отрекаясь от своей собственной души.

Доситеу этого было достаточно; Амаро наконец выпил. Отпив красного вина, Доситеу перевел взгляд на Басилису, беспокойно заерзавшую на стуле.

– Вторая новость касается тебя, – начал он. – Тебе тоже пора найти супруга. Как ты понимаешь, странно получится, если твоя младшая сестра выйдет замуж прежде тебя. Я рассчитываю сыграть твою свадьбу за неделю до ее. Тебе уже двадцать пять, ты совершеннолетняя, и настало время выбрать…

– Я выйду за дона Себастьяна Ордаса, и только за него, – прервала его Баси.

– Не бывать этому, – отрезал Амаро.

– Не перебивай меня, – сказал Доситеу, подняв палец. – У тебя есть преимущество: на твою руку претендует несколько кавалеров. Твой отец составил список, и ты выберешь одного из них. Сына дона Исидро в списке нет.

– Нет! – воскликнула она с яростным огнем во взгляде. – Я совершеннолетняя, и вы не можете меня неволить!

– Дочка, – сказала Кристина, – не надо все усложнять. Неважно, за того или за другого, в конце концов ты должна будешь выйти замуж, не оставаться же старой девой.

Басилиса перевела непреклонный взгляд на мать, посмотрев на нее так, будто та совершила худшее предательство из всех возможных. Доситеу, по-прежнему безмятежный, как летняя лагуна, вновь поднял палец, без слов предупреждая внучку, чтобы она не осмеливалась перечить ему.

– Нет, – повторила Баси мгновение спустя.

– Превосходно, тогда завтра утром ты покинешь имение без гроша в кармане, – сказал Доситеу. – Полагаешь, дон Исидро и его виконтесса жена примут тебя без приданого, опозорившую отца и весь род, впавшую в немилость?

Басилиса глядела на него, гораздо менее напуганная, чем того следовало ожидать, и сжимала челюсти с такой силой, что, казалось, раскрошит себе зубы. Вдруг она поднялась с места и ушла, ничего не сказав. Кристина бросилась за ней, зовя ее по имени, будто этим могла успокоить гнев дочери или утешить ее.

– Видишь, Амаро, как вы ее избаловали… – сказал Доситеу сыну и перевел взгляд на Амиля. Тот слегка улыбнулся – воплощенная святая невинность. – Теперь ты, Амиль. Я обдумал твои слова о покупке земель: я не разрешаю.

Лицо Амиля исказилось ехидной злобой, и он непривычно дерзко посмотрел на деда, ощущая, что хомут, привязывавший его к семье, ослаб.

– Мне уже не нужно твое дозволение, – гордо произнес он и повернулся к отцу. – И твое тоже.

Амаро тут же вскочил, сбросив с колен салфетку.

– Я твой отец, и ты должен выказывать уважение нашему дому, семье, своему деду и мне.

Амиль молчал, стиснув зубы. Тяжелый взгляд Доситеу способен был высекать искры, но внук оставался тверд. Такое проявление самодостаточности означало, что у Амиля есть пути отступления, иначе он никогда бы не осмелился перечить деду. «Он предал нас всех, – подумал Доситеу. – Что бы он ни нашел в Наседейро, он использовал это, чтобы купить независимость. Будь Амиль поумнее, не стал бы бросать мне сейчас вызов, не пошел бы на поводу у гордости. Будь он похитрее, скрыл бы новообретенное мужество, но против природы не попрешь». А по своей природе его внук – простофиля. Он никогда не добьется своей вожделенной независимости – и уж точно не таская добычу из Наседейро. Дон Исидро предпочел заплатить Амилю, нежели действовать более радикально. Но он, несомненно, изменит тактику, услышав, что Доситеу знает о его темных делишках – а он все выяснит, и очень скоро.

– Хорошо, Амиль. Я пошлю записку дону Исидро и передам ему, что мне известно: то, что он прячет в Наседейро, имеет для него достаточную ценность, чтобы откупиться от моего внука.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил Амиль.

– Конечно, понимаешь. Прежде чем я отправлю это письмо, у тебя будет время все обдумать. Когда дон Исидро узнает, что его деньги более не исправляют положение, ты окажешься в серьезной опасности, и могу тебя заверить, что моей защиты ты не дождешься – разве только признаешься во всем.

Амиль наклонил голову, кивнул и утерся салфеткой. Его лицо потихоньку пошло карминными пятнами; не в силах удержаться, он сжал кулаки и грохнул ими о стол.

– Я же сказал, что не знаю, о чем ты!

Он яростно сверкнул глазами на Доситеу и Амаро и бросился к выходу широкими шагами. Доситеу не стал его останавливать. Он хотел, чтобы в столовой воцарился покой, невзирая на весь гнев, витавший в воздухе, и всю боль, вызванную его распоряжениями. Его нельзя было назвать нечутким, но несгибаемым – безусловно. И он ни за что на свете не допустит, чтобы семья развалилась, чтобы внучки повыходили замуж за посредственностей без гроша в кармане или за заклятых врагов.

– Дедушка, – шепнула вдруг Матильда, – если позволишь, я пойду к себе.

– Да, я тоже, – поддакнул Амаро. – Попробую поспать немного и прийти в себя после всего этого.

Доситеу согласно махнул рукой, взял яблоко и принялся чистить его. Андре сверлил его взглядом с другого конца стола, будто рассматривал незнакомого человека.

– Знаю, ты считаешь, что поступаешь во благо семьи, но ты ошибаешься, – вдруг сказал он.

Доситеу взял кусочек яблока и с сомнением посмотрел на внука.

– Почему ты так думаешь, Андре?

– Матильда не будет счастлива замужем за банкиром, и счастье Баси ты тоже так не обеспечишь.

– Счастье – редкое исключение из правила, внук, и добиться его удается лишь в отдельные моменты, – ответил он. – Они будут жить в спокойствии и достатке, в окружении своих детей. Большего и не надо. Счастье они обеспечат себе сами, если правильно подойдут к вопросу.

– А Амиль?

– А что с ним? – спросил Доситеу, подняв брови и наморщив лоб.

– Отец поведал мне о твоих подозрениях. Возможно, Амиль не виноват и никого не предавал.

– Я в этом сомневаюсь.

– Дедушка, а ты не задавался вопросом, почему он пошел на такую крайность, если это правда? Ты места ему не оставляешь, загоняешь в угол, порабощаешь и ждешь, что он не станет искать другого выхода? Это несправедливо.

– Жизнь вообще несправедлива, Андре, – ответил он. – Жизнь жестокая и злая. Но я понимаю, что