Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

Ирия не могла более их сдержать, сколь бы сильно она ни ненавидела проявления слабости – так случается, когда плачут мужчины. Она не знала, сколько времени лился неукротимый поток ее слез. Наконец Ирия уронила голову на столешницу секретера, глядя в пустоту.

Какое-то время она просидела так, будто силясь стереть из памяти мысль о том, что теперь Андре совершенно для нее недосягаем. Да, она говорила себе, что выдержит, если племянник женится на другой, и что эта преграда воспрепятствует любому искушению, но вышло наоборот, и одержимость запретным плодом стала лишь сильней. Ирия твердила себе, что брак Андре с Магдаленой Ортегой только к лучшему. Она убеждала себя, что должна быть сильной, должна отпустить Андре, но против собственной воли яростно ненавидела его суженую за то, что не могла быть на ее месте; ненавидела ее за то, что отняла у Ирии самое дорогое, даже понимая, что несправедлива к ней, даже зная, что девушка эта, знакомая ей с детства, была ангелом во плоти. Ирия послала племянника в объятия другой, а сама – дикарка, вырвавшаяся из клетки, любившая купаться голышом и скакать верхом в грозу и ливень – потерпела поражение. И ни Андре, ни юная Магдалена, как бы она ни завидовала положению последней, в этом не виноваты.

Наконец Ирия собралась с духом: ей придется выживать в этом невозможном мире, где Андре будет улыбаться другой и целовать другую. Она знала, что им предстоит новая встреча, неизбежная и душераздирающая, скорее всего, на свадьбе Матильды, и тогда Ирия должна будет отказаться от него со всей решимостью. Все это было одновременно пыткой и благословением: представлять его рука об руку с Магдаленой было невыносимо, но в то же время теперь разлука ложилась бальзамом на душу. План Ирии – маленькая плотина на пути у чудовищной морской волны, готовой погрести под собой весь мир, – мог сработать, если, женившись, Андре переедет из имения. Лишь отдалившись друг от друга, они избегут катастрофы.

Терзаемая беспокойно мечущимися мыслями, она пригладила волосы и попыталась взять себя в руки. Затем она вернулась к письму, понимая, что ничто уже не ранит ее сильнее, и продолжила чтение:

«…Амаро и Доситеу уже вовсю обсуждают будущий союз наших семей, и, надеюсь, в ближайшем будущем мы действительно его заключим. Но, по правде говоря, я пишу по поводу Басилисы. Как тебе известно, она уже несколько недель ведет себя совершенно невыносимо, потому что ей велели выбрать жениха из числа претендентов на ее руку. Сегодня утром она пропала, взяв с собой небольшую сумму денег и некоторые вещи. Доситеу отказался послать кого-нибудь на поиски, махнув на нее рукой, а твой брат, как ты понимаешь, хотя и хочет отправиться за ней, не пойдет против воли вашего отца. Поэтому молю тебя вернуться как можно скорее и образумить Доситеу: я очень боюсь, как бы Басилиса с ее дьявольски строптивым норовом не натворила глупостей.

Твоя любящая сестра, Кристина».

Ирия сделала над собой усилие, чтобы не распластаться под грузом боли от вестей об Андре, и сосредоточилась на Баси, потому что дело принимало серьезный оборот. Ей хватило дури бежать из дома, однако Ирия знала Баси, и та полагалась явно не на Божью милость. Эта девчонка ни шагу не ступит, не убедившись сперва, что ее тылы прикрыты. Раз Доситеу не захотел вернуть ее, значит, он считает, что уже поздно: для Баси – потому, что она убеждена, что поступает правильно, а для него – потому, что она пересекла черту, из-за которой не было возврата.

Ирия вновь вернулась мыслями к Андре, едва не поддавшись давящему отчаянью, сглотнула и поднялась на ноги. Она вытерла слезы, привела себя в порядок и вышла из комнаты в поисках Пятой или Эмилио, местного управляющего. Это был человек сдержанный и суровый, охромевший на одну ногу после падения с мула. Идя по галерее второго этажа, она увидела Эмилио внизу, на заднем дворе: он вел лошадь в конюшню. Ирия распахнула окно и окликнула его:

– Эмилио! – громко позвала она. – Приготовьте мою лошадь к завтрашнему утру. Я должна выехать в Понферраду на рассвете. Да, и еще! Разыщите Пятую и передайте ей, чтобы оставалась здесь до моего возвращения, наша работа еще не окончена.

Ирия закрыла окно и направилась в свою комнату, чтобы собрать вещи и подготовиться к поездке. Мысли ее метались, не зная, за что уцепиться: за гнетущую новость об Андре или за мрачную – о Басилисе. Она заставила себя сосредоточиться на неотложных делах. В первую очередь нужно как можно скорее найти Баси. Больше всего она боялась, что племянница обнаружится поблизости Ордасов и дона Себастьяна. Тогда она все равно что перестанет быть частью семьи. Доситеу не простит ей такого позора, Амаро тоже. Но еще больше Ирию страшило другое: как в сложившейся ситуации поступит дон Исидро? Приняв Баси в качестве снохи, он нанесет Кастронавеа новое оскорбление, не менее тяжкое, чем гибель трех человек в окрестностях Рубьяны.

Ирия вошла в свои покои, и камеристка помогла ей расшнуровать корсет и расстегнуть лиф платья. Раздевшись, она снова облачилась в рабочую одежду. Взволнованная побегом Басилисы и в горе от предстоящей утраты любви всей своей жизни, она говорила себе, что время простых решений прошло: покинет ли она имение, отказавшись от всего, уедет ли он, женившись на другой, – впереди ее ждет только пустота.

* * *

Амиль споткнулся и забарабанил по воротам Ас-Айраса из последних сил. Капли мелкого дождя-бреки бежали у него по лицу, забирались под одежду, промокшую до самой фахи. Амиль рухнул и съежился на земле, корчась от боли в сломанных ребрах и вывихнутой челюсти. «В недобрый час покинул ты Ас-Айрас», – покаянно думал он. Несколько недель назад он оставил свои обязанности и не один день провел в седле, пока не встретился с друзьями в Оренсе и не канул на дно его окраин в поисках спиртного, женщин и забвения. Там он с приятелями шатался от одного борделя до другого, пускаясь по спирали горького бессилия, терзавшего его в последние недели. Он отплясывал с дьяволицами из преисподней, спал с развязными, вульгарно накрашенными женщинами, погружался в потасканную, порочную плоть, служившую лишь для того, чтобы тянуть из него деньги да позволить на время забыть о кошмарах, однако после он вновь неизбежно впадал в отчаяние.

Он помнил, как пьяно горланил у лошадиной поилки, как волокли его друзья, как однажды ночью на выходе из «Дорогуши», притона, где можно потерять и жизнь, и