Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

честь, никто из них не вступился за него. Едва он шагнул на улицу, как ему прилетел сильный удар в нос, хрустнувший, будто расколовшийся грецкий орех. Он попытался вскинуть руки, но добился только того, что по пальцам прошлась деревянная дубинка. Однако Амиль был крепок и смог врезать одному из нападавших по лицу непострадавшим кулаком, но затем получил мощный удар в бровь. Он рухнул навзничь, и мостовая окрасилась кровью, и заалела вода в лужах. Амиль попытался встать, но это оказалось совершенно невозможно: на голову и тело обрушился град ударов, и он остался, оглушенный, среди черной уличной грязи. Друзья бросились врассыпную, словно бы не имели к нему никакого отношения. Амиль попытался различить лица нападавших, но глаза залило кровью, мир вокруг дрогнул и пошел рябью. Одна из теней приблизилась к нему, схватила за волосы и впечатала в стену узкого проулка. Незнакомец отвесил ему тяжелую пощечину, чтобы привести в чувство, и тут Амиль краем глаза заметил татуировку скорпиона. «Люди дона Исидро», – осознал он. Вдруг на крыльце в глубине проулка зажглась спичка, осветившая высокую фигуру. На лице человека застыло зловещее выражение. Он подошел к Амилю, раскуривая трубку, присел на корточки и заглянул ему в лицо. Сквозь застилавший взгляд туман Амиль узнал дона Орасио Сальватерру.

– Что задумал твой дед? – спросил он и, спокойный, как море в штиль, приставил нож к его горлу. – Отвечай, или я перережу тебе глотку.

– Он не позволит замять историю с обвалом, – ответил перепуганный Амиль.

Дон Орасио поднялся на ноги и несколько раз с яростной силой пнул Амиля по лицу, пока тот не потерял сознание. Амиль не знал, сколько пролежал в беспамятстве. Очнувшись, он, промокший до нитки, обессилевший, без гроша в кармане, взгромоздился на лошадь и направился в сторону имения. Осушив последние бутылки, остававшиеся в седельных сумках, он напился до бесчувствия прямо верхом. Продрейфовав несколько дней в дороге, Амиль, переломанный, с воспаленными веками, с каждым вдохом ощущая приближение смерти, наконец добрался до имения. По пути, в горячечном бреду, он думал только о Доситеу – сукином сыне, похоронившем все его амбиции. Корчась на земле у ворот, он снова позвал на помощь, понимая, что от этого зависит его жизнь. Когда двери открылись, над ним нависла огромная, грузная фигура дона Косме.

– Сеньорито Амиль! – воскликнул он и позвонил в колокольчик, чтобы разбудить остальных.

Амиль почувствовал, что сознание ускользает от него, и на мгновение выпал из действительности. Ему показалось, что прошел только миг, но, открыв глаза, он обнаружил себя в парадной: он лежал на полу, голова его покоилась на коленях у матери; отец смотрел на него с отчаянным сочувствием, как на ободранного и всеми брошенного щенка; стоявший в отдалении дед раздавал указания прислуге:

– Дон Косме, не пускайте сюда никого, а не то сплетни потом разнесутся по всем окрестным деревням.

Дворецкий удалился, закрыв двери в парадную и прогнав слуг со двора.

– Отец, – обратился Амаро к Доситеу. – Разве вы не видите, каково ему? У него сильный жар; если мы не позовем врача, он может не пережить эту ночь.

– Пожалуйста, Доситеу, – заговорила Кристина. – Учти, если выставишь моего сына на улицу, я пойду за ним.

– Отец, а если вы ошиблись? Ведь Амиль может ничего не знать про Наседейро, – вновь вступился за сына Амаро.

Дед молча сверлил Амиля стальным взглядом, проникавшим в самую суть, видевшим всю слабость его натуры, все непомерные амбиции, что он хранил в облупленном сосуде своей души. Доситеу медленно подошел к нему, наклонился и схватил за волосы, вновь бросая ему вызов.

– Говори, чем дон Исидро занят в шахтах, – сказал он тоном, способным заморозить воду. – Говори правду, если в тебе осталась еще хоть крупица любви к семье.

Амиль заплакал, в очередной раз поверженный несгибаемой волей деда, требовательно смотревшего на него в ожидании ответа, который сделает его предательство явным для всех. Он почувствовал, что силы покидают его и вскоре он не сможет произнести ни слова, но хватило одного взгляда на деда, чтобы понять: если сейчас не расскажет все, что ему известно про дона Исидро, то окажется на улице.

– Он добывает серебро без ведома… короны. У него два шахтерских отряда… один днем добывает уголь, второй ночью – серебро. Поэтому было… столько отходов.

Повисла тишина. Мать сокрушенно смотрела на него, отказываясь верить в происходящее – она до последнего была убеждена в невиновности сына. Отец сжимал челюсти, и в ледяном безмолвии бездонное разочарование наводняло его взгляд. Наконец, дед, теперь смотревший на внука иначе, словно бы сбылись его худшие опасения, приблизил к нему изрытое морщинами лицо и пригвоздил Амиля к месту пронизывавшим до костей взором небесно-голубых глаз.

– Вон! – рявкнул Доситеу. Он распахнул двери и громогласно позвал дона Косме, чтобы тот привел лакеев. – Пусть вероломный пес спит на улице, как он того заслуживает!

Амаро подошел к Амилю, качая головой, Кристина стиснула сына в объятиях.

– Отец, если мы его выставим…

– Нет! – отрезал дед. – Он больше не один из нас. Он обманывал нас…

– Я знаю, отец, но его слабость не…

– Погибло три человека! – проревел Доситеу, и, несмотря на шум дождя, воцарилась страшная, оглушающая тишина. – Трое наших! А твой сын пошел на сделку с этим мерзавцем! – Амаро повесил голову, а Кристина вновь судорожно обхватила ладонями лицо Амиля. В стороне уже ждал дон Косме с тремя лакеями, готовыми выполнить приказ. – Я не хочу, чтобы он спал под моей крышей! – заключил Доситеу голосом, потрясшим небеса. – Возьмите его и выбросьте за порог. – Он направился к лакеям; когда те приблизились, Кристина закричала.

– Пожалуйста, пожалуйста… – твердила она, пока слуги отнимали у нее Амиля, удерживая ее за талию.

Вдруг Кристина завизжала так, будто из ее утробы извлекали ребенка, и Амаро снова повернулся к Доситеу.

– Отец, – жалобно сказал он. – Это мой сын.

– Уйми свою жену, – ответил Доситеу с огнем во взоре. – Слуги не должны делать твою работу. Будь мужчиной. Ты не видишь, что твой сын не достоин даже твоей жалости?

Амаро уронил голову на грудь и, как давно повелось в их семье, подчинился. Кристина с широко распахнутыми от ужаса глазами крепче вцепилась в охваченного лихорадкой сына, бессильно висевшего на руках слуг во время разразившейся борьбы.

– Нет!! – рявкнула Кристина, глядя на Амаро. – Ты разрушил счастье нашего брака еще до свадьбы, и я не позволю тебе отнять у меня сына!

Амаро с силой вцепился в нее и принялся оттаскивать от Амиля, будто бы этим мог усмирить боль, звеневшую в словах