Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

– Прими наконец, что Амиль не такой, как ты, и никогда тобой не будет! – прервал его Андре, повысив голос. – Тебе невыносима мысль, что твой старший внук, мальчик, который должен был стать твоим наследником, обманул ожидания, как до этого наш отец. Тяжелей и больней всего тебе далось признание, что наследницей твоей достойна стать только Ирия, женщина, а не первенец мужского пола.

Доситеу продолжил жевать, не говоря ни слова, укрывшись под сенью столь характерного для него молчания, из-за приступов которого все вокруг падали духом. Андре встал и направился к двери. Доситеу жестом велел ему остановиться и вернуться обратно, но внук не сдвинулся с места, только выжидательно замер в проходе.

– Пока ты не ушел, я хочу знать, как тебе сеньорита Магдалена Ортега, – сказал Доситеу.

– Думаешь, я не вижу, что вы с родителями все подстроили, чтобы я увлекся ею? – спросил Андре и приблизился, опершись ладонями о столешницу. – Дедушка, ты знаешь, что я предан семье, но твои намерения мне ясны, и с того дня, когда ты решишь навязать мне нечто для меня неприемлемое, ноги моей здесь не будет. Не забывай, что из всех нас у меня одного есть служба, способная обеспечить мне весьма достойное существование.

Андре вышел и закрыл за собой дверь. Доситеу проглотил кусочек яблока, оставшись один, как долина, из которой сломя голову сбежало перепуганное стадо, в ночи, подступавшей к оконному стеклу, с морщинами, глубже проступившими на лице после сражения со всеми четырьмя внуками.

Взглянув на себя со стороны, он увидел малоприятную картину. Он знал, что в нем мало сострадания, но по отношению к своим терзался угрызениями совести; знал, что будет вызывать меньше любви и больше отторжения; знал, что без ласки родных в душе его образуется дыра, кровоточащая рана. Но лучше так, гораздо лучше, нежели не сделать всего возможного, чтобы позаботиться о детях как должно. Ведь в этот вечер, в этой столовой, за этим столом он сделал именно то, что обязан делать глава семьи.

Он откинулся на сиденье, смиренно принимая чужое недовольство, и окинул взглядом пустые тарелки.

* * *

Баси открыла глаза и стала вглядываться в тени. Стоявший в глубине спальни шкаф, по поверхности которого в лунном свете скользили контуры каштановых ветвей, показался ей чудовищным слоном, готовым разнести всю комнату. Она поднялась и подошла к секретеру, ступая по деревянному полу, предательским скрипом сопровождающему ее полночную прогулку. Наконец она зажгла масляную лампу, пододвинула жаровню поближе и взяла лист бумаги. Затем Баси аккуратно обмакнула перо в чернильницу и вывела три простые строчки:

«Я стану вашей женой лишь с дозволения ваших родителей. Я готова опорочить своих ради любви, но не могу допустить, чтобы вы сделали то же ради меня. Иначе я была бы вам плохой супругой».

Благонравная ложь. Это был наилучший выход из положения, но только в том случае, если она в итоге добьется желаемого. Баси согнула листок пополам и запечатала его без подписи. Как и все письма, что она прежде посылала дону Себастьяну. Она расстегнула кружевной манжет на рукаве своей сорочки и спрятала листок туда. В бледном свете стеклянного подсвечника Баси приоткрыла дверь, выскользнула на верхнюю галерею и направилась к главной лестнице, а оттуда – к комнатам слуг в другом крыле.

Она не собиралась отказываться от своего будущего, как бы дед ни пытался вынудить ее выбрать жениха из списка. Ни один из предложенных кавалеров не соответствовал трем ее требованиям: иметь титул или перспективы унаследовать его, огромное богатство и возможность высоко подняться в обществе. Дон Себастьян же, напротив, подходил по всем трем пунктам. «С чего бы мне соглашаться на меньшее?» – подумала она. Для Баси совершенно не было неожиданностью ни то, что дед попытался навязать ей брак, ни то, что отец хотел поднять за это тост, а мать повесила голову, покорившись, как покорялась им всю свою жизнь. Но Баси сделана из другого теста.

Наконец она добралась до людской, столовой для слуг, а оттуда направилась дальше в заднюю часть имения, где располагались комнаты прислуги. По счастью, дон Косме уже оглох на одно ухо, а на второе был туговат. Другое дело экономка, донья Нэвес: от нее не удавалось сбежать никому. Если кто-то из них обнаружит ее здесь, ее присутствие вызовет подозрения, пойдут слухи, которые наверняка достигнут ушей матери.

Коридор Баси пересекла с большим проворством. От плитки на полу у нее заледенели ноги, но зато она не издавала ни звука. Миновав комнаты старших слуг, Баси, чувствуя себя древним призраком, вознамерившимся нарушить покой живых потомков, вошла в женское крыло. Там она нашла нужную дверь.

Она делала это не впервые. Когда мать начала допускать оплошность за оплошностью, вроде недостаточно расторопно отправленного сыну дона Исидро приглашения, Баси поняла, что паутина подбирается к ней со всех сторон, и была к этому готова. Отсутствие дона Себастьяна на каждом приеме не оставляло сомнений в том, что он ни разу не был приглашен. Тогда Баси осмелилась написать ему сама. Она знала, что девушке из порядочной семьи не пристало вести себя так опрометчиво, ведь она может получить отказ или сделаться мишенью всеобщих насмешек. Но Баси решила, что это не должно стать для нее помехой. Поэтому она неделями ходила к своей конфидентке Марселине, чтобы тайно передать – или получить – письмо. Поначалу та отказывалась, поскольку исполнять подобную просьбу служанке было чревато. «Если ты не сделаешь этого, я скажу матушке, что ты воровка, – безжалостно пригрозила Баси. – Я скажу, что брошку, которую я тебе подарила несколько дней назад, ты у меня украла». Девушка на семь лет младше Баси широко распахнула глаза и сдалась.

Так Баси передала первое послание дону Себастьяну, зная, каков он по натуре и как страдает по ней, и потому не сомневаясь, что он будет рад письму. И правда, на первое же сообщение он ответил следующее: «Я совершенно очарован вами, сеньорита Басилиса, только скажите, что вам нужно, я все сделаю». Набравшись смелости, она послала ему новое неподписанное письмо: «Просите моей руки». К ее вящему беспокойству после второго послания дон Себастьян не подавал признаков жизни. Баси переживала, что письмо может стать достоянием общественности: если в ней признают автора этих строк, ее честное имя будет погублено. Однако дон Себастьян появился на недавнем вечере дона Хенаро, магната из Ла-Гудиньи, по своему обыкновению одетый с иголочки: идеально сидящий сюртук, белый жилет с серебряными пуговицами,