Распознавания - Уильям Томас Гэддис

малейшего представления, пока однажды, когда она плавала голой на спине в голубых водах Португалии, ее не нашли какие-то крестьянские дети, приняв за явление Девы, и с тех пор, конечно же, ее путь был ясен. На самом деле только перед уходом он хотя бы заметил наручные часы миссис Дей: четыре золотых стрелки лежали поверх утонченно изощренной фигуры и те, что указывали на III и IX, были, судя по всему, неподвижны. Две другие показывали минуту и час, и, поскольку он ушел в десять минут пятого, то не задумывался, что это может значить, пока не пришел на следующий день на обед и не был любезно встречен хозяйкой в двенадцать тридцать.

Свое распятье, хоть и оставшееся разбитым, Стэнли повесил над кроватью в комнате, которую нашел на Виа-дель-Бабуино. Действительно, от каждого взгляда на него ноги становились ватными, а когда он к нему обращался, в нем сперва трепетало, а потом проносилось чувство опустошенности, и он ронял голову на переплетенные руки со всей концентрацией, что делает прошлое ярче, и старался не помнить. Но если оставаться так слишком долго, на коленях у кровати, начинало казаться, что поднимается и опадает сам пол, движимый его бьющимся сердцем, вторившим корабельным двигателям, а его одышка тошноты, когда он вскакивал на нетвердых ногах, вторила задыхающимся стонам зверя, с которым он боролся всю жизнь. Он закрыл глаза перед рождественской открыткой, виденной в той аптаунской спальне, и тем ярче проступил образ на темном гобелене памяти; открыл он их перед самой пожелтевшей оцепеневшей штукой, с твердыми мышцами в напряженных ногах со сломанными коленями, и, шатко отвернувшись, решил на следующий же день сдать ее в починку.

Но всегда что-то мешало. Первым делом, разумеется, ему надо было найти свою опознавательную брошюру, путеводитель по Риму, книгу молитв и значок, определяющий его как паломника. Он носил значок на лацкане своего второго по новизне костюма (в эпизоде с зеленой краской пострадал, к счастью, его третий и последний, а лучший голубой костюм висел не развернутым, не ношенным после похорон матери). В том же втором костюме, зажатом между матрасами на протяжении путешествия и надетом с застенчивым предвкушением под иллюминатором, вдруг заполнившимся вместо моря и неба статичным пейзажем, он и сошел с корабля с тем блестящим расплющенным видом матроса на суше.

И все же на маршруте, необходимом для индульгенции, от базилики святого Иоанна в Латеране к гробнице Святого Петра, базилике Святого Павла и Санта-Мария-Маджоре, выглядел он одиноко. Переходя мост Святого Ангела, где паломники уже некогда задыхались и гибли в давке, выглядел он одиноко. Минуя Врата Колоколов, входя на площадь перед собором Святого Петра и глядя на египетский обелиск и апостолов на крыше за ним, и на купол Микеланджело, выглядел он одиноко. Его волосы все еще густо торчали на затылке и уже начали завиваться у шеи. Он подстриг усы, но неровно, то и дело нервно ловил их кончики зубами. Если бы кто-нибудь остановил его и спросил, что он обо всем этом думает, он бы признался в своем удивлении, что Рим такой желтый… но никто не останавливал. Одно за другим он посещал места, которые считал себя обязанным посетить, и, действительно, часто по возвращении на Виа-дель-Бабуино ловил себя на том, что не помнит, какое из них какое, что не уверен, видел ли Лаокоона, хотя здесь перед ним висела знакомая картина с ним, что однажды даже перепутал Сикстинскую капеллу с капеллой Паолина, а их обе — с Ватиканской библиотекой, куда, как он был твердо уверен, не ходил вовсе. Что до статуи святого Петра, со ступней, стертой поцелуями до гладкости, то он не упоминал миссис Дей, что утер губы, когда поцеловал ее сам. Обычно он докладывал ей о своих экскурсиях, как в тот день, когда, войдя, прервал ее капризное бормотание над газетой, — Снова надел свое тяжелое кольцо рыбака на правую руку, значит, его отпустил артрит. Конечно, Мы же просили за него блаженную Деву Марию… Она резко отодвинула газету, обнажив на коленях новую книгу, под названием Le cinque fonti sanguinose{520}.

— Святой Климент! горячо повторила она. — Но ты же посещал верхнюю базилику? Да, с прелестным потолком. Мы, между прочим, очень хорошо знали приора Маллули{521}. Как приятно, что там все принадлежит доминиканцам. Бедняга, принял мученическую смерть, когда его бросили в море с якорем на шее. Но мы надеемся, ты не спускался до самого конца? потому что кто-то (и если где-то поблизости был Адриан, она часто произносила слова, которые считала неприличными, по буквам), — кто-то построил прямо под ним я-з-ы-ч-е-с-к-и-й храм. Вонючая сырая каменная комнатушка, где поклонялись солнцу. Разве не глупо? Но, конечно же, их всех подавили, верно…

Порой Стэнли видел толстуху с корабля, сжимавшую свою брошюру за три пенни о современной Деве-Мученице, или еще какой, щелкая своей Машиной, и, хоть он и чувствовал облегчение, когда она сбегала при его виде, хотел бы, чтобы при этом у нее было не такое выражение ужаса. Однажды он видел, как из Бронзовых врат вышел отец Мартин, и чуть не окликнул его. Но отец Мартин шел с другим священником, и оба кивали, склонив головы в конвокации, оставив Стэнли таращиться на бледную девушку с «Куда боятся ступить ангелы»{522} Форстера.

Он мог бы приступить к работе. Должен был бы, ведь день, на который он надеялся, а теперь мог и рассчитывать, когда он впервые исполнит свою композицию в церкви, о которой мечтал бесчисленно раз, казался близок. Он даже пробовал, разок-другой, засесть с учебной клавиатурой и пройтись по тому, что переписывал в море: но уже спустя минуту после того, как Стэнли садился за печатные клавиши, уставившись в пустую стену комнаты на Виа-дель-Бабуино, все словно начинало покачиваться, плоская клавиатура поднималась под пальцами, сама стена покрывалась рядами заклепок, сшивая плиты внахлест. Пальцы обеих рук складывались в хрупкие кулаки, а в разуме теснились неуместные пустяки, затмевая ту идею, которой он был одержим. Чувствуя ошибки в своей работе, Стэнли их не находил. Да и не искал толком, а вдруг вскидывал глаза от какого-нибудь воспоминания — как о восточных коврах, шившихся с сознательным изъяном, дабы не оскорбить творца Совершенства подражанием его великому замыслу.

Потому то худое лицо, которое без конца подсовывала память, мигом преображалось, быстро отягощалось плотью, чтобы стать толстухой или кем-нибудь вроде нее, отказывая ему, оставляя с анафемой на его устах, — et eum a societate omnium