Распознавания - Уильям Томас Гэддис

принял обет, когда увидел в этом ее. Но вы слышали, что она говорит? о стигмах, и копье с наконечником из золотого пламени, пронзающим ее сердце, и гнойных отверстиях в ее лбу, пахнувших лилиями, и всяческих что ни на есть кровавых подробностях. О нет! «Он сделаться б снаружи мог Лилеей, розой — изнутри…»{524} Но не это. О нет! На ее лице…

— Чистейший Караваджо. Я ей сказал, что вроде бы уже ее видел, но наотрез отказался спрашивать, с кем она знакома в Нью-Йорке, больше не хочу вспоминать о том грубом вульгарном кошмаре, никогда. Я только сказал, Притворюсь, будто встречал тебя на картине. Чистейший Караваджо. Но вы видели сегодня моих рафаэлей? Бенито всего семь лет! и вы бы слышали, как он лопочет своим замечательным розовеньким язычком…

— Прошу, ответьте… сказал теперь Стэнли, опустив голос до уровня, когда почти мог его контролировать, — куда она ушла?

— Прекрати же чесаться! Она просто-таки только и говорила о том, чтобы поехать в Ассизи, вбежать в двери Порциункулы и получить уйму помилований от кого-то знакомого в чистилище, кого-то, кто спустился в небесное море на веревке, даже не знаю, из ее уст это звучит ужасно фарсово.

— Но она… сейчас поехала туда?

— Она хочет просто-таки больше всего на свете, но ей туда никак не попасть. Мой совет был просто пойти босой. Верь в Бога, вот был мой совет. Вера тебя защитит.

— Но она… тогда куда она ушла?

— Она ушла с вульгарным человечишкой в зеленом шелковом галстуке, который сказал, что возьмет ее на киноконкурс. Это просто-таки все, что я знаю. Вот. Вот, видишь того неуклюже фамильярного человечишку? в зеленом шелковом галстуке? сидит с тем странным…

— Спасибо, сказал Стэнли, поворачиваясь, и поспешил прочь.

— А пвавда ли, что кардиналам можно ездить на роликах между sala ducale[385] и Сикстинской капеллой?

— Мне все равно, что в Коране Моисея обвиняют в колдовстве, кто вообще читает Коран?

Стэнли нагнал человека в зеленом шелковом галстуке уже на краю террасы, когда тот уходил, и сразу же донес до него надлежащее описание.

— А ты ее тоже знаешь? Обалденная, правда же. Я даже не знал, что она а-мериканка, не считая той чертовщины, которую она напялила, ну что твоя айтальянская мадонна, понимаешь?

— Да но я… где она?

— Ну я тут занимаюсь рекламой фильма о житии Богородицы, и мы проводим конкурс на главную роль. Так она для нее рождена. Знаешь, я к ней подхожу и такой, Спикка инк-глиш? Я ж айтальянский не знаю, ему в Йеле не учат.

— Но она…

— Не то чтобы я вообще его учил. Ну я и спрашиваю, была ли она когда-нибудь в кино, и знаешь, что она отвечает? Отвечает, что однажды ходила на картину о смешном человечке в круглой черной шляпе и с усиками…

— Но…

— А в другой раз она видела «Хижину дяди Тома», где Еву утягивают на веревках на небеса, ну я и говорю, Да не ходила в кино, а в смысле, чтоб в нем играла. У нас для этого самого жития Богородицы звуковая дорожка на шесть языков, мы целый город для съемок арендовали.

— Но…

— И всех жителей заодно. Это колорит. Она рождена для роли Богородицы. А что ты сделал с рукой?

— Ну это, я… там было что-то вроде бунта… замялся Стэнли.

— И ты в него влип? Глянь. Моя чековая книжка, видишь? Видишь тут? Пуля. Остановила пулю. Мне пора. Приятно познакомиться. Видишь того мелкого придурка? Мне с ним теперь ужинать, он бывший король. Хочет, чтоб хороший рекламщик помог ему вернуть трон. До встречи. Приятно познакомиться, если ты ее тоже знаешь. Она обалденная. Рождена… воплощение Богородицы…

— Но где она? отчаянно спросил Стэнли, цепляясь за руку, машинально ухватившую его ладонь.

— Сейчас-то? Тут не помогу. Серьезно, она только и говорила о том, что хочет в какой-то розарий в каком-то там городе, увидеться там с кем-то, кто спустился на дно океана на веревке. Я, честно говоря, ничего не понял. Мы еле успели сделать пару ее снимков. Она обалденная, будет обалденная даже в 3D, и я ей сказал, что пошлю студийную машину хоть к черту на куличики, ради этого розария. Она мне позвонит. До встречи.

— Да, я… до… до встречи.

Стэнли стоял и чесался под мышкой, и смотрел, как рокочет прочь лаймово-зеленый кабриолет. Позади него кто-то сказал.

— Конечно Ватикан — это голая нищета, после Дельфов.

— Дорогой мальчик, хвала Небесам, с тобой все хорошо. Я за тебя молилась. — Но… что?

— Молодой человек спрыгнул с внутреннего купола Святого Петра, и я уж подумала, это мог быть… О! Упал прямо перед главным алтарем, прямо перед всеми туристами, и я почувствовала… хотя в газете и в самом деле пишут, что это был хорошо одетый молодой человек.

Стэнли проследовал за ней в заставленную комнату, где она села с рассеянным видом, Цепочка зазвенела, когда она склонила голову к плечу от звука, будто вдали что-то разбилось, несколько приглушенного из-за красной драпировки. — Какой же сегодня был день, и бедный дом Сукио — его преследует гадкая немка, которая хочет канонизировать свою дочку. Сегодня она даже заявилась в его поисках сюда, и Нам пришлось прятать его в фисгармонии. Фрау Фартмессер, с силой произнесла миссис Дей, — и она говорит, дочь с ней, в камере хранения на Stazione Termini[386]. Затем миссис Дей с минуту смотрела на Стэнли, который с извиняющимся видом ерзал в своем пиджаке. Она покачала головой, издала знакомое цоканье губами и повторила, — Хвала Небесам, с тобой все хорошо, взяв газету. — Наш наплечник защитил тебя, хвала Небесам. Она опустила глаза к газете и покачала головой из-за нее. — Мы надеемся, их найдут, пробормотала она.

— Кого?

— Кости святого Петра. Их ищут так давно, пробормотала она, все еще качая головой. В комнате было очень тепло, и Стэнли сидел на краешке кресла королевы Анны, сцепив руки между коленей, уставившись в пол. Раз или два он поднимал голову, чтобы заговорить, и наконец прислонился к спинке и потерся об нее плечами.

— Я хотел…

— Газеты никогда не рассказывают Нам ничего хорошего. Иногда только льют больше крови, чем Мы можем выдержать. И когда ты заговорил о Нашей дочери, да. Мы сразу поняли, что-то случилось, и теперь Мы вспомнили. Уверена, я читала в газете, что ее повесили за убийство. Убийство собственного мужа! Это уже так просто не выдержать, даже когда речь о твоей плоти и крови. Причем