Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Я… правда? сказал Стэнли, уставившись на нее. — Но он же вроде в монастыре?

— В нем самом. А это исповедь о том, что его туда привело. Вот только… попадись он мне в руки, добавил Билдоу, сжимая книгу мягким кулаком.

— Можно взять? вдруг спросил Стэнли.

— Ну… ну еще бы, если хочешь. Я сам не читал, только заглянул. Мы все там есть. И не хочу пока читать, добавил он, отдавая книгу, и Стэнли взял ее обеими руками, со сломанным перебинтованным пальцем поперек названия. — И знаешь, что со мной случилось вчера ночью? продолжил Билдоу с легкой обидой в голосе. — Скорей бы уже во Францию. Та девушка, которая меня ждала, помнишь?

— Мне пора, быстро сказал Стэнли, прижимая книгу к груди, словно щит.

— Повел я ее в номер, и сперва она отказывалась снимать лифчик. Сняла все, но не…

— Мне пора, до свидания, спасибо за книгу… Стэнли снова поймал краем глаза Холодного Человека.

— И знаешь, что? Знаешь, что она со мной провернула? Одна ее грудь была деревянная.

— Я… я не хочу это слышать, отпусти, до свидания…

— Все еще торопишься? Но что ты на это скажешь, одна — деревянная, сделана из дерева, прямо как… эй, когда мы увидимся снова?..

Но Стэнли уже был далеко. Он спешил по мостовой с книгой, прижатой обеими руками к груди, бросая взгляды вперед, сомневаясь, где именно встречал тот сильный профиль и узкий подбородок, и водянистые голубые глаза, но уверенный, что видел его задолго до «Конте ди Брешиа». Но с горящим на лице вопросом куда важнее, куда насущнее, Стэнли проследовал за ним в кафе, куда тот вошел, быстро осмотрелся и сел один, положив шляпу рядом, пригладив кончики волос кончиками пальцев, затем положив подбородок на ладонь так, словно кусал золотую печатку. Стэнли неуверенно стоял у колонны за его спиной, закусив растрепанные кончики усов, будто так мог найти уместные слова обращения, которые искал.

— Вся каюта богомерзко провоняла, сказала поблизости высокая женщина за аперитивом, — растаяли просто-таки все его витамины Б. Он их принимает от похмелья.

Девушка справа от него сказала, — Когда она уехала, все ящики комода были забиты пустыми бутылками «Бромо»{527}. Читал вот это? Это Фирбенк.

Затем, когда Стэнли уже был готов сделать шаг, от другого столика подошел человек с неподатливым восточным лицом, натянутым, но не напряженным и еле заметно двигавшимся лишь у уголков губ. Он был довольно низким и в тренчкоте. Они приветствовали друг друга с внешним удивлением, и человек в тренчкоте начал говорить, садясь.

— Fenn es…

— Говори по-английски, идиот…

От звука этого волоса, хоть и приглушенного за сцепленными ладонями, Стэнли вспомнил, и его губа задрожала. Вернулась вся та ночь, и он опустил голову и сел, наполовину скрываясь за колонной, открыл книгу Ансельма и уставился на страницу: «Если бы мы тогда остановились хоть на минуту — минуту молчания…» Он крепко зажмурился, и голова заполнилась ревом метро. Теперь он чуть не поднял руки, чтобы проверить, застегнута ли рубашка, чтобы застегнуть ее, как тогда; взамен только содрогнулся, как содрогался тогда, и женским голос рядом произнес, — Там на могилах маленькие электрические лампочки, с почасовой оплатой, будто это прогорающие свечки… Стэнли услышал «о охватывающего голоса той женщины в метро и мужчины, который стоял с платком у рта, как сейчас сидел со сцепленными там же руками. — Там, где похоронен Ките — или Шелли?.. Ее голос, и спутанная масса под ее юбкой, охватывающая их обоих интимностью ужаса, затем на платформе, где жидкие голубые глаза застыли над белым платком, — Это, дорогой молодой человек, есть создания, коих некогда сжигали в охотах на ведьм…

— Вонь, всюду…

Стэнли утерся рукой, как в то утро, внезапно очнувшись, глядя на ладонь, уронил ее, прислушался.

— Не могло быть ничего проще, он сам напрашивался, тихо говорил человек в тренчкоте. — Больше того, он сам любезно пригласил меня взглянуть на мумию. Он сам ее для меня сделал! О, но с какой же изобретательностью, это и правда был шедевр…

— Право, мой дорогой друг…

— Признаюсь, мне не хватило духу покончить с нашим делом немедленно, несколько минут я его расхваливал. Он рассердился, когда я усомнился в… подлинности? этой штуки, но был очень горд собой. Я видел по глазам, он был очень горд собой, когда мы вместе покончили с нашим делом.

Они посидели молча, и человек в тренчкоте чуть подрагивал уголками губ, взирая на потолок, словно с теплом переживал некую приятную встречу с прошлым. Потом пожал плечами и добавил, — Испанцы, впрочем, они не… нормальны, разумеется.

Человек рядом с ним едва ли шелохнулся, разве что сдвинул локоть, чтобы освободить место для бокала перед собой. Он сидел, уставившись за дверь кафе отсутствующими светло-голубыми глазами.

— Ты плохо выглядишь, сказал второй. — Еще измученнее, чем когда я видел тебя там.

— Я плохо сплю.

— Ты и тогда плохо спал.

— Даже хуже, чем… тогда.

— Сигарету?

— Нет.

— Больше не куришь.

— Нет.

Спустя минуту заботливого молчания человек в тренчкоте сказал, — И ты планируешь вернуться? Он не получил ответа, кроме еле заметного кивка. Официант принес еще вина, а также горгонзолу. — Значит, да? ты уверен, что хочешь вернуться? Ведь еще есть время…

— Что… тебе-то за дело! Я обязательно вернусь. И все же Холодный Человек почти не отодвинул лицо от сцепленных перед ним рук для этой вспышки нетерпения и быстро приглушил ее.

— Скверный шрам на губе? Человек в тренчкоте снова подернул кончиками рта. — Ты же знаешь, что это, разумеется, несложно исправить, пробормотал он, прислушиваясь, приглядываясь с огнем в глазах.

— Что ты имеешь в виду? Я вернусь, почему нет. Что ты имеешь в виду?

Хлястики на плечах тренчкота чуть приподнялись и опустились. — Ничего. Разумеется, слухи?

— Да, да, да, прошептал второй из-за ладоней с острым нетерпением. — И после твоих докладов, а? Приглядываешь за мной… да, такие мелочи, как, момент, когда я возмущаюсь из-за продажи картин за доллары, об этом ты им тоже рассказал?

— Прошу, разумеется…

— Да, чем решительно доказал, что я не иначе как работаю на реставрацию короны… аффф… подобная логика… Я обязательно вернусь, почему нет? куда… что еще? прошептал он, уставившись прямо перед собой. Потом медленно опустил глаза и сидел, изучая сыр на тарелке у своего локтя.

— Разумеется, я хотел сказать, что понимаю тебя…

— Разумеется, один раз ты это уже объяснял. Нет…

— Я хотел лишь сказать, что дела идут нехорошо, там нет ничего хорошего. Всё, коррупция распространилась…