Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Конечно мы встречали тех, кто это производит. Религиозные сувениры, в основном из пластмассы. И она даже открыто признала, что она обращенная. Но мой муж видит еврейку за милю.

— И сама Мария сказала святому Антонию Падуанскому, что ее тело остается нетленным на небесах.

— Святой Иоанн Креста сказал…

— Слушай! Слушай…

— Где нет любви…

— Мы видимся в последний раз.

— Но почему ты делаешь то, что делаешь? Почему живешь жизнь, которую живешь?

Стэнли следил, как его плечи опустились вперед, следил, как одна рука хватает другую, и, хотя не видел водянисто-голубых глаз, его собственные теперь раскрылись с тем же намеком вожделения, как и у широких темных глаз, что он искал.

— Потому что… ты понимаешь? сказал Холодный Человек, впервые заговорив с тихой ясностью, — потому что любой храм власти… защищает прекрасное. Удерживать людей… контролировать людей, что-то им дать… любую дешевку, чтобы на время их удовлетворить, удержать от прекрасного, их руки, которые… хватают и оскверняют и… ломают прекрасное, руки, которые ненавидят прекрасное, и страшатся прекрасного, и хватают и оскверняют и страшатся и ломают прекрасное…

— О нет, сказала она ему.

— Потому что ее так мало… красоты так мало, так мало прекрасного, и чтобы сохранять его, удерживать их…

— Но как же делать больше… прекрасного?

Пока они смотрели друг на друга, Стэнли наблюдал за ними, беспомощно зависнув между их глаз, ожидая того, что каждый искал во втором.

— Сейчас… если бы было время… сказала она тихо.

— А ты уйдешь в монастырь, уйдешь в эту… эту жизнь, вдруг начал напирать он, и она пожала плечами, снова опуская глаза.

— А в какую другую? Ведь там я стану невестой.

— Завтра, да да все устроено, публика, это лучше всего, завтра.

— Так скоро!

— Завтра, да. Все устроено.

— Завтра она… поцелует кольцо рыбака? Если бы было время, задать ему вопросы о чистилище.

— У меня однажды была его книжка, по ошибке…

— Поцеловать святого Петра в лодке, завтра?

— Вот ты где! Слушай, только послушай, это письмо от моей жены, выпалил Дон Билдоу, падая за стол прямо перед Стэнли.

— Нет, нет, нет…

— Слушай. Моя дочь вся опухла, когда я уезжал, помнишь? И мы думали, это было… мы не знали, что это было, помнишь? Ну и знаешь, что это было?., что это есть? Она беременна! Вот о чем письмо от жены, и ей всего шесть. Ты меня слышишь? И что мне делать? Чего ты на меня так смотришь?

Стэнли молчал, он уставился на лицо Билдоу, но отсутствующе, словно куда-то далеко за него.

— Это «О причудах кардинала Пирелли»{530}.

— Но вы читали «Жюстину»? Там он оскверняет облатку прямо внутри нее.

— Дай сюда! Отдай мне эту гадость! Дон Билдоу выхватил книгу с коленей Стэнли.

— Мой муж сейчас сидит в гостиничном номере, с книгой какого-то конфузского китайца и бутылкой скотча.

Вошел юный итальянец и присоединился к соседнему столику, где предложил группу американских туристов на продажу.

Дальше два американских сенатора пили виски и спорили, был у Швеции король или нет.

— Он говорит, что практикует тонкое искусство сидения и забвения. Боже мой, как я устала.

Дон Билдоу пытался порвать книжку. Сначала пытался сломать ее по корешку, но не смог. Тогда взял в руку половину страниц, но не смог их вырвать. Наконец поднял книгу перед собой и начал рвать по десять страниц за раз. Стол за его узкой спиной стоял пустым, а потом за него опустились Виктория и Альберт Холлы, и Руди, и Сонни, и Бастер, и швед Большая Анна, и еще двое, и принялись обсуждать сложности поездки в Париж на поезде, так как Руди и Фрэнк оба находятся в состоянии благодати и не могут находиться в одном купе. Страницы продолжали рваться. Слабый мужской голос возразил, — Капрей… Женский голос сказал, — Жид. Дон Билдоу сидел за столом и рвал страницы из книги, по пять за раз.

Со спины, когда она неподвижно стояла в том желтом велюровом платье, миссис Дей очень напоминала неровную стопку диванных подушек. На тот момент сим устоем{531} для обозрения владел только дом Сукио, и он не задержался им насладиться, а повернул и заторопился по темному коридору, наспех поправляя мантию, когда она открыла дверь для Стэнли. Он помешкал перед тем, как войти, чтобы опереться на вооруженную руку Юдифи: голова Олоферна покачнулась к нему, и все чуть не рухнуло.

— Мой дорогой мальчик осторожней… осторожней с нашим… Донателло, охнула миссис Дей, когда бронзовая скульптура выровнялась. — Это его… Давид, его знаменитый Давид, бормотала она нервно, обращаясь к все еще чуть болтающейся голове, словно извиняясь перед ней. Так же нервно она бормотала, заламывая руки, когда вела Стэнли в заставленную комнату. — Мы желаем, чтобы ты постригся. Он сел на краешек кресла королевы Анны, а она с минуту стояла над ним. — Что такое? Что тебя тревожит, дорогой мальчик?

— Ничего, ничего, ничего, быстро сказал он и вытянул плечо из-под ее ладони, блика наручных часов у его щеки. Она отстранилась с уязвленным видом и почти бесшумно села в большое кресло. Там принялась за уже знакомый цокающий звук.

— Я… простите, я… я устал.

— Это для всех был тяжелый день, сказала она, несколько отстранен-но, и дальше смотрела в потолок. Он все молчал, сжав руки между коленей, и она продолжила тем же тоном, — Мы пережили очень тяжелый визит каких-то британских израильтян. И бедный кардинал Спермелли, белые термиты безвозвратно уничтожили его шахматную машину. Теперь он только и говорит о том, чтобы поехать в Венецию, где его сопроводят к последнему месту упокоения с достоинством pompa funebre[388], хотя те мелкие моторки «Кока-Колы»…

— Он настоящий? вдруг перебил Стэнли.

— Он что? мой дорогой мальчик?

— Нет, нет, но если он кардинал его должны… ничего. Ничего.

— Ты расстроен, правда же, сказала она, резко взглянув на него, когда он вновь опустил глаза, и тогда подняла свои к потолку. — Мы знали, что он тебе понравится, ему так нравятся молодые мальчики, особенно музыкальные. Но его area musarithmica, увы…

— Что это?

— А ты не помнишь, дорогой мальчик? Машина семнадцатого века, которую он тебе показывал, что сочиняет музыку автоматически. Увы, больше ты ее не увидишь. Белые термиты… что такое? Что случилось? У тебя озноб?.. Она уставилась туда же, куда и он. — Ааахх… вздохнула она с грузной приязнью, но не встала. —