Запрещенные книги в Берлине - Дейзи Вуд

заднем плане. «Бичвуд-Грейндж» – гласила подпись под изображением. Поиск в телефонном приложении принес быстрый результат: название Бичвуд-Грейндж носила усадьба в Оксфордшире (Англия), которой с восемнадцатого века владело семейство Фрамли-Чамберс. Что могло это место значить для Фреи? А это точно был ее чемодан. Об этом свидетельствовала надпись на внутренней стороне крышки: «Фрея Амзель, Хольштайнер Уфер 40, Берлин». Выходило, что прабабушка Мэдди провела энное время в Англии. Но верна ли была догадка Мэдди?

Помимо акварели Мэдди нашла в чемодане щетку для волос с серебряной спинкой и ручное зеркальце (оба сильно потускневшие), пару кожаных тапочек на плоской подошве и самый обворожительный предмет из всех – прямоугольную шкатулку для украшений, покрытую черным лаком и инкрустированную жемчужными птичками и бабочками. Внутри шкатулка была выложена красным бархатом. Только находились в ней не украшения, а кое-что гораздо более ценное (по мнению Мэдди) – пачка писем. Некоторые из них так и оставались в своих оригинальных конвертах. И адресованы они были мистеру Л. Колю из Шерман-Оукса в Калифорнии. Мэдди с трепетом извлекла из первого конверта листок тонкой бумаги и начала читать.

– Так ты нашла что-нибудь значимое? – поинтересовалась Шарон, поднявшаяся из подвала наверх минут через тридцать. – Надеюсь, это стоило того, чтобы перевернуть всю кладовку вверх дном. – Мать огляделась по сторонам. – А теперь и гостиная выглядит так, словно в нее угодила бомба.

– Извини, – пробормотала Мэдди. – Я сейчас приберусь.

– Эти наряды прелестны. – Мать приложила к себе одно из платьев. – Интересно, они мне подойдут? Хотя нет. Они слишком ценны, чтобы их носить. Не хватало еще заляпать их соусом барбекю.

– А ты видела дедушкину мать? – спросила Мэдди.

– Раз или два, – ответила Шарон. – Только я ее не помню. Она умерла, когда я была маленькой.

Мэдди кивнула и снова обратила глаза на письмо, которое держала в руке.

– Что это? – Встав на колени, мать заглянула через ее плечо.

– Письмо от дедушкиного отца во время войны. Только вот…

– Только вот что? – улыбнулась Шарон. – Ты такая загадочная. Давай уж выкладывай.

Мэдди поколебалась, не зная, как продолжить. Да и нужно ли было? Но ей захотелось кому-то довериться.

– На днях дед мне сказал, что он родился в конце сорок третьего года, благодаря чему избежал призыва в армию и не оказался во Вьетнаме, как многие ребята, родившиеся в сорок четвертом и позже.

– Все так, – подтвердила Шарон. – Он родился пятнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок третьего года. Я случайно узнала пароль от его компьютера.

– Но эти письма датированы с июня сорок второго по август сорок третьего, а вскоре его отец был убит, – испытала странную тревогу Мэдди. – Если люди воевали в другой стране, они ведь не могли вернуться в Штаты до ее окончания, разве не так? Я всегда полагала, что даже отпуск, если им его давали, они проводили на местах, а не дома.

– Да, так и было. – Шарон переменилась в лице. – О господи, я поняла, к чему ты клонишь.

– И ни в одном из этих писем нет упоминания о ребенке, – кивнула Мэдди на конверты, разложенные вокруг нее. Письма были написаны на английском – вероятно, для того чтобы цензор их пропустил. – Даже в тех, что датируются летом сорок третьего. Дедушкин отец не мог не знать, что его жена ждала ребенка.

Шарон присела на корточки.

– Возможно, она хотела сообщить мужу о ребенке при личной встрече, по его возвращении домой. Или же решила подождать наверняка и открыться на позднем сроке беременности.

– Но она тогда уже была на шестом месяце. Мама, взгляни в лицо фактам: она не захотела сообщать мужу, потому что отцом был не он! Других объяснений я не нахожу.

Несколько минут они просидели в молчании.

– Дед, должно быть, этого не знает, – сказала наконец Шарон. – Он обожал свою мать. Убери эти письма обратно в конверты и забудь о них.

– Думаешь? – нахмурилась Мэдди. – А я не знаю, как лучше поступить. Дед решил восстановить историю семьи, и ему будет помогать в этом Ева. Что, если он услышит правду от чужого человека, а потом узнает, что нам уже все было известно?

– Просто отложи эти письма на время, – посоветовала дочери Шарон. – А этой Еве скажи, чтобы занималась своими делами, а в чужие не лезла. И постарайся чем-нибудь отвлечь деда от этой затеи. Уж лучше еще раз сходить с ним в «Кафе смерти» или на экскурсию по кладбищу.

– А с другой стороны, – озвучила свои размышления Мэдди, – возможно, нам удастся выяснить, кто его настоящий отец. У деда могут быть сводные братья или сестры, племянники и племянницы. Разве это не здорово? И потом, это ведь и твои родственники, мама. Тебе не хочется их найти?

– Нет, не хочется, – мрачно отрезала Шарон. – И мне не хочется расстраивать отца. В его возрасте любое потрясение может убить. Говорю тебе, Мэдди, сохрани эту информацию в тайне. Держи язык за зубами!

Мэдди наблюдала за тем, как мать сложила платья – быстрыми, сердитыми движениями. У них снова вышло разногласие. Мэдди претило знать что-то важное о происхождении деда и утаивать это от него. Разве дедушка не заслуживал услышать правду, какой бы горькой она ни была? А если дневник его матери все равно ее вскроет?

Глава тринадцатая

Берлин, март 1932 г.

Еще одно тягостное Рождество без Ингрид пришло и прошло, и еще одна зима, показавшаяся бесконечной, уступила, наконец, путь до боли прекрасной весне. Германия балансировала на грани перемен, хотя никто не мог сказать, в какую сторону подует политический ветер. Действующему рейхспрезиденту фон Гинденбургу бросили вызов Адольф Гитлер и Эрнст Тельман, кандидат от коммунистов. Гитлер развернул масштабную пропагандистскую кампанию, используя личный самолет для выступления на митингах по всей стране. Однако Гинденбургу удалось пусть и с трудом, но одержать победу. Впрочем, вскоре он был вынужден распустить рейхстаг и назначить на июль новые, внеочередные выборы. Гитлер получил на них треть голосов и тем самым вынудил всех считаться с собой как с серьезным и имеющим вес политиком.

Страна кипела недовольством. Стычки и потасовки случались по самым банальным причинам, а то и вовсе без причины. Люди на улицах торопились как можно скорее добраться до места. Причем старались смотреть себе под ноги: любой косой взгляд на другого прохожего был чреват в лучшем случае проклятием, а в иных ударом кулака под дых или ножа под ребро. Насилие достигло такого накала, что в апреле рейхсканцлер Генрих Брюнинг запретил деятельность СА и СС в Германии – к ярому