Запрещенные книги в Берлине - Дейзи Вуд

Ева, едва он ушел. – Даниэл делает обзоры фильмов, пишет рецензии на них и преподает в Университете Южной Калифорнии. Он защитил диссертацию о влиянии немецких режиссеров на киноиндустрию Голливуда в сороковые годы. Так что знает эту тему лучше меня.

– Надо было принести те киножурналы, – обратился к Мэдди дед и, повернувшись снова к Еве, добавил: – Во время уборки в моей квартире мы нашли целую коллекцию журналов тридцатых и сороковых годов, собранную матерью. Думаю, Даниэлу было бы интересно их полистать. Ну, да ладно. В другой раз.

Они с Евой горделиво обсуждали своих внуков, когда на террасу вернулся Даниэл. Бросив быстрый взгляд на Мэдди, он взял конверт, вынул из него дневник в кожаном переплете и бережно положил себе на колени.

– Ух ты! Да это бесценная вещь! Это очевидно. А вы случайно не сделали ксерокопию?

– Нет, – неохотно призналась Мэдди. – Но это хорошая идея.

– Я могу сделать это на работе, – не поднимая глаз от страниц, предложил Даниэл. – Похоже на дневник, но тут, похоже, есть и рассказы.

– Мать никогда не рассказывала о своем детстве и юности в Германии, – сказал дед. – Пусть эти записи не автобиографические, но, может быть, содержат хоть какие-то подсказки о раннем периоде ее жизни. Мне хотелось бы узнать о нем хоть что-то.

– Конечно, – вежливо поддакнул Даниэл.

Мэдди поборола импульсивное желание выхватить дневник из его рук. Да, она вела себя глупо, но он принадлежал ее прабабушке – ее Фрее с озорной улыбкой и гривой волнистых волос. И девушке не хотелось, чтобы чужой человек узнал что-нибудь о ней.

– А ваш отец? – поинтересовалась Ева.

– Я его никогда не видел, – ответил дед. – Его убили во Франции, во время войны, вскоре после моего рождения. Отец погиб за год до вторжения союзников в сорок четвертом году. Предполагаю, что он был там с какой разведывательной миссией. Мать всегда называла отца «любовью всей жизни». Но не любила разговаривать о нем. Наверное, эта тема для нее была очень болезненной. Отец тоже был немцем. Думаю, у него имелись друзья в Америке, которые помогли ему устроиться после переезда, а потом, уже освоившись, он послал за матерью. Это все, что мне известно.

– Тебе недоставало его? – спросила Мэдди, вспомнив свое собственное детство.

Дед помотал головой:

– Да, в принципе, нет. Разве что иногда, когда отцы других ребят приходили на футбольный матч или ходили с ними в поход. Мать постаралась, чтобы я чувствовал себя любимым и защищенным.

– И у вас не сохранилось никаких его личных вещей? – спросила Ева. – Ни медалей, ни книг или писем?

– У меня есть его фотография, стоит на каминной полке, – ответил дед. – А еще мне вспоминается чемодан со старой одеждой, который я обнаружил в нашем доме на чердаке, готовясь после смерти жены к переезду на квартиру. Возможно, там были какие-то отцовские вещи. Мадлен, может, этот чемодан сохранился у твоей матери?

– Дедушка! – воскликнула Мэдди. – Как можно быть таким беспечным? Ты же учитель истории!

Ева прищелкнула языком:

– Роберт, избавляться от хлама, конечно, необходимо. Но не стоит выбрасывать все подряд. У меня, например, остались кое-какие вещи, привезенные родителями из Германии. И они для меня важнее всего остального, что есть в этом доме. Пойдемте посмотрим.

Они прошли по длинной, низкой веранде, заполненной множеством таких же интересных вещей, как и сад. Цветущие виноградные лозы оплетали дверные проемы и вились по стенам. Стеклянная столешница покоилась на массивном куске ствола дерева с извитыми и переплетенными ветвями. Под потолком, расписанным под голубое небо с пушистыми белыми облачками, парила чайка, сделанная из пластмассовых обломков ложек, вилок и плечиков для одежды. А перед окном, декорированным под иллюминатор, висела щетка для волос. Недавние работы Евы находились в светлой студии в боковой части дома. В основном это были детские лица – коллажи из старых фотографий, пленочных негативов, полосок из контактных листов и даже фрагментов рентгеновских снимков. Мэдди рассматривала их завороженно, дивясь тому, как эти крошечные, призрачные черно-белые образы приобретали узнаваемые черты при взгляде с расстояния.

Бен тоже был зачарован. Даниэл показал ему, как с помощью тросиков сделать так, чтобы чайка хлопала крыльями, и обратил его внимание на оригинальные поделки, которые парень мог не заметить: мышиную норку обманку, выполненную в плинтусе в технике тромплёй, из которой выглядывала пара глаз-бисеринок, и живого рыжего кота, спавшего в корзине для белья. Мэдди была вынуждена признать: Даниэл прекрасно поладил с ее братом – то есть обращался с ним, как с нормальным человеком, а не игнорировал его и не разговаривал с ним фальшиво-елейным, нарочито громким голосом. Все ее приятели, не прошедшие тест на общение с Беном, немедленно вычеркивались из списка знакомых.

Ева подвела гостей к застекленному шкафчику в углу гостиной, полки которого были заставлены разными предметами.

– Можете взять в руки все, что вас заинтересует, – сказала она, открыв дверцу. – Эти вещи оживают, когда к ним прикасаешься. Когда я их держу, мне кажется, будто родители разговаривают со мной… И их родители тоже.

Мэдди решила удовольствоваться лишь осмотром уникальной экспозиции – вышитых льняных скатертей и салфеток под столовые приборы, изящно разложенных за альбомами с фотографиями, заляпанной кулинарной книги, сверкавшей серебряной чашки с выгравированными буквами еврейского алфавита, куклы с нераскрашенным фарфоровым лицом, набитой опилками ситцевой собачки и плюшевого медвежонка с красным галстуком-бабочкой, сидевшего за миниатюрным столом, сервированным чайными чашечками размером с наперсток. Бен выбрал деформированный кожаный мяч и подбросил его высоко в воздух.

– В помещении этого лучше не делать, – предостерегла брата Мэдди.

– Не переживайте, все нормально, – заверила ее Ева, а затем взяла с полки маленькую книжку и пролистнула ее страницы, исписанные убористым почерком. – Это одна из самых ценных вещиц в коллекции, – сказала она. – Адреса друзей и соседей моих родителей в еврейском квартале Берлина. Самая грустная книга в мире, как говаривал отец, – вздохнула женщина. – Лишь немногие из этих людей пережили войну, и почти все их дома были разбомблены в прах. Целая община была уничтожена в мгновение ока. Вы можете съездить в Берлин, Мэдди. Но я сильно сомневаюсь, что вы узнаете там что-либо о своей прабабушке. Мир, в котором она выросла, канул в Лету. Он сохраняется только в преданиях, передаваемых от поколения к поколению. – Проведя большим пальцем по потрепанной кожаной обложке адресной книги, Ева положила ее на место. – Мои родители постоянно рассказывали о прежних временах. Они сумели убежать от нацистов, но воспоминания о тех, кому это не удалось, преследовали их до конца жизни.

– А моя мать никогда не упоминала Германию, –