Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— С наступающим новым годом, если простите за выражение.

— До свидания Эстер, передай своему мужу…

— Спокойной ночи, я…

— С наступающим новым годом, если точно не можете прийти?..

— Нет, голос Эстер витал на дыме вместе с остальными голосами, — мы решили сходить в одно испанское местечко, которое знает Уайатт, только мы вдвоем, спокойной ночи и спасибо, с наступающим.

— Спокойной ночи…

— И с наступающим, я…

Затем дым в комнате перестал колыхаться, дверь захлопнулась от сквозняка, и внутри повисла тишина; пока Эстер не вернулась, колыхая тяжелый воздух со словами: — Ну, с этим разобрались. Она, колеблясь, остановилась.

— Если хочешь сходить к ним на вечеринку, Эстер…

— Вечеринку?.. Это всегда такое страшное время, что в этом году мы решили просто спрятаться дома, вот что она сказала. Если это, по-твоему, вечеринка.

— Я не против остаться, если ты хочешь…

— Пойти одна?

— Ну, я… мне еще нужно закончить кое-какую работу.

— Работу, повторила она глухо.

— Звонила женщина насчет той картины, все уже готово, нужен только слой лака.

— Ты ее лакировал, когда мы пришли.

— Да, я немного… на самом деле она закончена, признался он.

Эстер медленно присела на край стола. Свет ее глаз колебался, от мерцающего к тусклому, когда она смотрела то на него, то прочь. Наконец сказала: — Ты как будто пытался… сбежать. Он взмахнул было рукой, но не издал ни звука и не поднял взгляд в своем кресле. — Я не думала, что тебе не понравится, они не… они хорошая пара, и тот парнишка с ними…

— Кто ой?

— Никогда его не встречала, какой-то там Отто. Он просто заявился, сказал, что был на вечеринке на севере города, в гостях у какого-то драматурга, ушел, когда стало слишком шумно и какая-то женщина то и дело звала его Пальяччи… он тебе понравился, верно же.

— Да, он… довольно молодой, не так ли.

— Ты мог бы предлагать бренди и кому-нибудь еще, кроме него. И себя, добавила она. Под ее праздную руку подвернулась новенькая пишмашинка на столе, рождественский подарок (ему она подарила электрическую бритву), и палец задумчиво ткнул в клавишу, которой она никогда не воспользуется: она посмотрела на бумагу, где отпечаталось а. — Бедняга Дон, ты мог бы говорить и полюбезней…

— Полюбезней? Я с ним разговаривал, пытался разговаривать.

— Я тебя слышала, слушала, как ты говоришь…

— А его слышала?.. Чтобы какое-либо общество развило сколько-нибудь продолжительный религиозный ритуал, в связке с ним необходим продолжительный отдых… ты все это слышала?.. Вы можете заметить, что это рационалисты захватили платоновское государство qua[73] государство, где, разумеется, не было места художнику, он, как фигура творческая, всегда есть подрывной элемент, угрожающий статусу кво… Боже правый, Эстер. Ты слышала, как мы обсуждали quidditas[74]? И шопенгауэровские «Трансцендентальные размышления о видимом замысле в судьбе человека{97}? и прямиком к греческим скептикам…

— Я слышала и тебя. Ее голос повысился, она подняла маленький журнал с твердой обложкой, — И не верила своим ушам, я уж подумала, ты пьян или… не знаю, что, никогда тебя таким не слышала, таким… грубым. Ты сейчас ухмыляешься, будто все еще думаешь, что это смешно — притворяться, будто ты не знаешь, что он редактор вот этого, писал здесь статью о Хуане Грисе…

— Эстер, прошу…

— И проводил целый их симпозиум о религии. Уайатт, это просто на тебя не похоже.

— Что не похоже? Такие люди…

— Твои речи о мумиях — ты отлично знаешь, о чем я: когда ты сказал, что идеи на этих страницах не просто мертвы, а заботливо забальзамированы с почтением к святости трупа, я все слышала. В одном выпуске, сказал ты, кто-то дерзнул сделать первый надрез, потом сбежал от побиения камнями за преступление против мертвых, а затем всё захватили бальзамировщики. Штат бальзамировщиков, в эту клику непросто пробиться, ты думаешь, он не понял, что ты имеешь в виду его? Прямо как хорошие жрецы, диктующие каноны счастливого уклада, который сами презирают. Ты же имел в виду его статью о Хуане Грисе, правильно, когда сказал, что труп иссушен, жизненно важные органы уложены в алебастровые вазы, мозг вытянут через ноздри железным крюком, я все слышала… опустошенные полости начинены специями, все тело отмочено в рассоле, покрыто гипсом, завернуто и отправлено в ящик в форме человека. Эстер потрясла плотной свернутой бумагой, потом бросила на стол в поисках сигареты. — Зачем ты его задирал…

— Не знаю, Эстер, было что-то в этой его прозрачности, этом круглом подбородке, и редких волосах, и очках в пластмассовой оправе, этом коричневом пиджаке…

— Что поделать, если он так выглядит.

— Что у него, зеркала нет? И этот желтый галстук с пальмами. Просто есть что-то в изнеженных бестолковых белоручках, разглагольствующих о…

— Он не изнеженный, Дон тяжело страдает.

— О чем, видимо, и поведал тебе в самых душераздирающих подробностях.

— Он со мной разговаривает. Он со мной разговаривает больше, чем… Она замолчала, чтобы шмыгнуть, и закурила.

— Больше, чем что?

— Неважно. Ты знаешь, на что это было похоже?

— На что.

— На то, что ты с чего-то решил произвести впечатление на того парнишку, Отто.

— Впечатление?

— Ты был таким… ну правда, ты был таким из себя умным и… кокетливым.

— Эстер, Боже правый! Эстер. Он встал с кресла.

— Думаешь, он тоже гомосексуал? спросила она спокойно.

— Отто? Как, ради Бога… и что это еще значит, тоже?

— Ничего, сказала она, опустив глаза.

— Тоже? Послушай… Боже правый. Он уронил руки.

— Ну а зачем так любезничать с заносчивым претенциозным мальчишкой, выставлять дураком такого хорошего человека, как Дон, когда он хочет поговорить с тобой о том, что тебя интересует, а его жена…

— Тогда — к черту, вот пожалуйста, его жена. Эта женщина! ты ее знаешь? Ты ее слышала?.. Как пишет Дон в статье о религиозном симпозиуме, у него тоже есть религия, хотя, может, сперва так не подумаешь, потому что он слишком много философствует…

— Ладно, забудем.

— Забудем? забудем о ней? как она выглядывала из-под своих зернистых век… Эстер нам рассказывает, ты такой оригинал, обязательно расскажи о своей работе, ты наверняка знаешь все приемчики… Приемчики!

— Ну, она старается, Уайатт, не будь таким злым, и она сама рисует.

— Да пусть хоть себя нарисует, повесит на стенку и насвистывает, меня это не волнует, но не здесь… Эстер нам рассказывает… Эстер говорит… Боже правый! что ты им наплела?

— А что случилось? Я никогда тебя таким