Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Жизнь без друга, смерть без свидетеля.

— Мне не нравится, сказала она тихо; потом поймала его руку прежде, чем он успел ее убрать: почувствовала секундный порыв, потом та застыла в ее ладони. — Прости, что они тебя расстроили, сказала она, — но они были очень добры ко мне, оба, когда мне… были нужны друзья. Я говорила с ними о тебе, я говорила с ними о многом, и о том, о чем не могу поговорить с тобой, потому что ты со мной не разговариваешь.

— О чем? промямлил он, когда она замолчала, словно из чувства долга.

— Ну, например о моих текстах, я знаю, для тебя это ерунда, но для меня — важно, а ты что говоришь?., неравнодушна к слову «атавистичный»…

— Хорошо, Эстер, сказал он и вдруг забрал у нее руку.

— Если все, что ты можешь сказать…

— Ладно, послушай, у меня есть свои мысли, но зачем мне тебя ими подавлять? Это твое творчество, и такие вещи, как писательство, они очень личные, разве нет? Как… как хрупкие ситуации. Но не утомительные. Хрупкие, но не ветренные, не прихотливые. Хрупкие, вот почему они ломаются, они должны ломаться — а тебе надо собрать осколки и успеть показать их раньше, чем все сломается вновь, или отложить на миг, когда ломается что-нибудь еще, и заняться уже этим, и так без конца. Вот почему сейчас литература в основном, если почитаешь, она идет, как раз-два-три-четыре, и рассказывает, что случилось, как в газетной статье, без прилагательных, без длинных предложений, без приемов; они притворяются и, наконец, сами верят, будто так, как они увидели, и есть так, как оно есть, а на самом деле… ну, что случилось, когда вскрыли гроб Марии Стюарт? Обнаружили, что она приняла два удара мечом, один надрезал шею под затылком, а второй отнял голову. Но сказал ли про два удара хоть один очевидец? Нет… от этого дух не захватит, от рассказа о том, что и так знаешь, прозаического пересказа, словно условия и время, суть и движение всего есть тайны великой важности. Они пишут для людей, которые читают поверхностью разума, для людей с читательскими привычками, которые выставляют строжайшие требования, для людей, воспитанных читать о фактах, — которые знают, что будет дальше, и хотя! знать, что будет дальше, и злятся из-за сюрпризов. Важнее всего ясность и деталь, никакого ложного мистицизма, одних уж фактов хватает с головой. Но мы стыдимся тех, кто рассказывает слишком много, причем без сюрпризов. Откуда он знает, что произошло? если только это один небритый одинокий человек в лодке, сменяет «я» на «он», а как часто найдется одинокий человек в лодке — во всем этом… всем этом… Послушай, есть столько хрупких вещей, движущихся тебе навстречу, ты увидишь. Как когда человек входит в темную комнату, прикрывая пах руками и опасаясь угла стола, и… Да что там, сейчас всё вокруг нас — для людей, которые могут удержать равновесие только на свету, где они движутся так, словно ничто не хрупко, ничто не закалено возможностью, и вдруг бац! что-то ломается. Тогда приходится остановиться и снова собирать осколки. Но как было собрать никогда не получится. Останавливаешься, только когда получается, и обнажаешь вещи, и оставляешь в пределах досягаемости, и сами собой появляются другие, и ломаются, и даже тогда можно отложить осколки вне пределов досягаемости, чтобы потом вернуть и показать их, собрать чуть иначе, — может, чуть крепче, — пока снова не разобьешь и не соберешь осколки столько раз, что получишь цельную вещь во всех ее измерениях. Но дисциплина, деталь, это просто… иногда это накопление невозможно выдержать.

Все время, пока он говорил, Эстер изучала его лицо, как и теперь, когда на нем ничего не двигалось, пока она не сказала отчетливо: — Как же ты амбициозен!

Он посмотрел на нее с выражением не хмурым, но представшим резким нарушением его черт, уже через миг прочно застывших как есть, и прямо сейчас, в этом новом усилии мышц, возобновляя ощущение вечности, — так пролитые расплавленные металлы мгновенно затвердевают в непредсказуемых узорах перелома. А Эстер смотрела на него с лицом человека, увидевшего рану.

Они ушли через несколько минут. — Не многовато ли денег им досталось, сказала ему Эстер.

— За музыку.

— Ну, я бы на твоем месте не оставляла столько чаевых, сказала она на выходе.

— Но ты не на нем, прошептал он хрипло, придерживая дверь.

Это нагой город. Вера не лелеется, не поощряется надежда; негде положить свое непритворное измождение: но зато устои пригвождают его к пустоте. В этот час город обрели те, кто наследует его между судорогами городской жизни; те, кто живет под землей и выходит оттуда; те, кто не выходит, и те, у кого нет ключей; те, кто с интересом смотрит на мелочи, лежащие на земле; те, кто смотрит без интереса; те, кто не знает, какой сейчас час ночи; те, кто с опаской смотрит на светящиеся часы; те, кто с ужасом смотрит на проходящую мимо обувь; те, кто смотрит на проходящие мимо лица с уровня талии; те, кто смотрит в разные стороны; те, кто смотрит из побелевших глазных яблок; те, кто носит очки с одной черной линзой; те, кто в татуировках; те, кто ходит, как ветряная мельница; те, кто распространяет болезни; те, кто принимает величайшее миропомазание с запахом соленого арахиса изо рта.

Луна еще не вышла на небо, дожидаясь допоздна, каждую ночь все ближе к последней минуте дня, чтобы появиться еще более побитой, скособоченной и потом подниматься шатко, словно бы сдерживаясь из-за стыда от появления в таком состоянии.

— Ты ненавидишь зиму, да. Такси на глаза не попадалось, и они торопливо шли пешком. — Тебе как будто всегда холоднее, чем другим.

— Другим! пробормотал он, пока они шли на восток. Небо впереди уже просветлело. — Смотри! сказал он резко, схватив ее за руку. — Ты же можешь представить, что нас ловят, как рыбу? Идем по дну великого небесного моря; помнишь человека, который спустился по веревке, чтобы отвязать зацепившийся за надгробие якорь?

Потом она услышала его имя. Оно словно донеслось издалека, как крик во сне, или под водой: как будто померещилось; но его повторили. Затем перед ними оказался священник, в черной шляпе, пальто и круглом воротнике, с чемоданом, — торопился на поезд, услышала она его. Она слышала его, слышала голос мужа, на миг — особенно громкий свой, их приветствия, слегка смущенное возобновление знакомства наспех, всё — словно они вдруг встретились