Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Уайатт поднял ее и перенес через темную комнату в спальню. — Не надо меня нести, прошептала она, когда он уложил ее на постель, потеряв равновесие и оказавшись чуть ли не на ней, где она внезапно его обняла. Затем Эстер потянулась одной рукой и включила тусклую при кроватную лампу. Он взял ее лицо в ладони, над ее глазами соединив свои большие пальцы и проведя ими вдоль ее бровей. — Ты похож на преступника, сказала она ласково. Его улыбка словно сомкнула ее губы верхняя попала под нижнюю. — Почему? прошептала она. — Почему ты так со всем борешься?

— Мне еще… так много нужно сделать, ответил он, и улыбка пропала с его лица.

— Так много чего? Если… ты не можешь поделиться со мной своей работой… но разве это значит, что ты не можешь поделиться ничем? Она двинулась под ним, коснулась ладонью его небритой щеки. Он не ответил. — Ты словно маленький мальчик с пламенем на лице, прошептала она.

— Это было ужасно, начал он, — и та женщина!..

— Одинокий маленький мальчик расстраивается из-за глупых людей.

— Но Эстер… когда я понял, как много ты с ними общаешься, рассказываешь обо мне, о моем отце и… матери, и комплексах вины, и о том сне, который повторяется, и говоришь, что мне отчаянно нужен психоанализ, и всякие… Он замолчал. Она не плакала.

— Мне надо было с кем-то поговорить, ответила она. Царапнула ногтями его правую ладонь. — Я бы хотела… сказала она, двигаясь под ним. Его правая рука сомкнулась на ее пальцах, и они замерли.

Он пригладил ее волосы.

Затем она двинулась так быстро, поднявшись на локтях, что порвала платье. — Думаешь, все может продолжаться вот так? сказала она громко. Его руки сковывал тесный черный пиджак, без подкладки и неглаженый, но он не потрудился его снять; а потом ее глаза закрылись, с его большими пальцами на веках, и они разделили единственную близость, которую знали.

— О чем ты думаешь? спросила она, когда они раздевались.

— Думаю? переспросил он непонимающе.

— Просто… сейчас, сказала она.

— Ни единой мысли. Я ни о чем не думаю, но… Он затянулся сигаретой, наполовину скуренной. — Так странно. Были сапфиры. Я видел расстилавшиеся сапфиры, разных размеров и разной яркости, и в разных оправах. Хотя некоторые и вовсе без оправы. А тогда я подумал — да, я и правда думал, я подумал, если смогу все время думать об этих сапфирах, не потерять их, не потерять ни единого, все будет хорошо.

Она выключила свет. — Это должно что-то значить. Как твой сон. Твой сон не так уж трудно понять. Особенно… после этого вечера.

— Всегда такое ощущение, продолжал он, — ощущение, будто я что-то вспомнил, почти дотянулся, держу… Она наклонилась к нему, ее рука поймала его запястье, и уголек табака тлел, обжигая его пальцы. В темноте она не заметила. — А потом оно… снова ускользает. Снова ускользает, и дальше только ощущение разочарования, чего-то безвозвратно утраченного.

Он поднял голову.

— Сигарета, сказала она. — Почему ты после этого всегда так торопишься меня оставить? Почему всегда сразу хочешь сигарету?

— Реальность, ответил он.

— Реальность? повторил Отто. — Ну, для меня это слово всегда означало все то, с чем ничего не поделаешь. Этот аргумент оценили бы многие женщины; и судя по тому, как он воздел бровь, можно было подумать, что многие и оценили. И все же Эстер по-прежнему таращилась в чашку перед собой. — В смысле… начал Отто.

— По-моему, он считает реальность…

— Да? спросил он, после вежливой паузы.

— Ничем, сказала она. — Великим пустым ничем.

Не успел Отто показать (или постараться не показать), насколько эти слова его смутили, как она уже застала его врасплох, посмотрев прямо в лицо и спросив: — Он тебе нравится?

— Ну, да, ответил он, опустив глаза, тоном, который она бы приняла за неискренний, если бы не разглядела неловкость собеседника. — В смысле, я его плоховато знаю, продолжил Отто, когда она снова вперилась в свою пустую чашку кофе, — но я… его трудно узнать, верно.

Эстер кивнула.

— Да, сказала она и подняла взгляд к тому, что он скажет дальше.

— В смысле, не представляю, чтобы хоть кто-то узнал его по-настоящему. Кроме тебя, конечно, добавил он поспешно, предложив сигарету.

Лучше не буду тратить время, сказала она.

И в смысле, сказал Отто, закуривая, — зато, по-моему, очень многое можно узнать у него. В смысле, кажется, я могу. В смысле, такие мелочи, каким не учат в Гарварде. Например, как он рассказывал, что святой Жером на картине Эль Греко — настоящий святой Жером, тлен как бы отлил от шеи и груди, и как бы одинокая целеустремленность безумия. Такого рода вещи. И он не разговаривает со мной свысока, он просто как бы… разговаривает, как… ну мы разговаривали о немецкой философии, и он рассказывал о Вайнингере и что-то о том, как нам приходится жить в потемках и лишь допускать, что постулаты верны, и если бы они были верны, это бы оправдало…

— Романтики, немцы… пробормотала Эстер.

— Да но, и потом Фихте говорил, что мы должны совершать поступки, потому что это единственный способ узнать, что мы настоящие, и что поступки должны быть нравственными, потому что это единственный способ узнать, что и другие тоже. Настоящие, в смысле. Но слушай, один вопрос, в смысле, как думаешь, он не против… что я вот так пригласил тебя на обед? Эстер подняла глаза и впервые за несколько минут улыбнулась. — Потому что, знаешь, мне бы не хотелось…

— Я думаю, он будет благодарен, сказала она.

Отто повернулся к официанту, которого не мог дозваться с тех пор, как они сели. Он привел ее в ресторанчик, поддерживавший — избытком чеснока во всем, кроме десертов и кофе (хотя тот чувствовался даже там), и очень сухими коктейлями с мартини от презрительно подобострастных официантов, кому всем как одному не помешало бы побриться, — континентальную ткань, что совершенно распалась бы без расходных счетов издательского мира. — До того как я за него вышла, за него дышала его мать, сказала женщина за соседним столиком, сидевшая к Отто ближе, чем Эстер. — Его дело — выскабливать кухню и ванную…

Отто изучил счет.

— И спасибо за книгу, сказала Эстер, освежая помаду на губах. — Очень мило с твоей стороны ее принести, и только потому, что ты слышал, как я о ней говорила в тот вечер. Тебе понравилось?

— На самом деле, сказал он, не в силах перебить себя и потому без вопросов переплатив тридцать семь центов, — у меня еще не дошли до