Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Я знаю, сказала она, двигая своими ладонями в его. — Спит, вцепившись обеими руками в горло. Я нахожу его таким, когда просыпаюсь ночью, спит на лице с обеими руками у горла. Я их убираю, а когда возвращаюсь, возвращаюсь из туалета, он уже снова лежит так же. Или вскакивает с постели посреди ночи, босой, и возвращается, бормоча что-то на греческом, извиняясь, он ходил найти слово аккузатив. Нет, нет, ссоры? Мы даже не ссоримся, он уходит в свою студию и там продолжает спор один, я слышу его за дверью, ответы мне. Будь все это проклято, эти формы и ароматы, услышала я его однажды ночью, и жена, сказал он, дрожит перед всем, что не происходит, плачет по всему, что мы никогда не потеряем. Они правда знают друг друга, что-то дают друг другу? или же их объединяет только этот… только этот заговор против реальности, который они хотят разделить со мной?

— И… что потом? спросил Отто, когда она замолчала, ее руки замерли.

— Он сказал: Можно изменить линию, не прикасаясь к ней. Она молчала, пока Отто не начал перебивать, потом: — Она удивляется? я слышала его. Почему, мне ей надо объяснять почему, Боже правый обязательно пользоваться словами, когда я с ней разговариваю? Она удивляется мне, когда входит? когда утром просыпается и видит меня рядом? Она никогда не удивляется. Везде, сказала Эстер, медленно поднимая взгляд, — и всюду, и тут ее взгляд уцепился за блестящий журнал на низком столике, — даже там. Там рассказ о девушке, которая едет в Испанию, на Страстной неделе встречает мать своего бывшего возлюбленного, потом однажды ночью, когда видит процессию с плачущей Девой, встречает бывшего возлюбленного с его женой, той девушкой, что отняла его у нее, и прощает ее.

— Да, но это звучит…

— Но все, что смог сказать он: Какая… какая паршивая сентиментальность, я все еще слышу его голос. Какая вульгаризация такого величия, как Страсти, вот что случается с великими чувствами, вот как они паршивеют, опущенные на самое дно, где чувства дешевы и взаимозаменяемы. Было ли в истории хоть что-то более изысканно личное, чем скорбь Девы по Сыну?

— Но Эстер, разве ты этого не замечаешь? Разве не чувствуешь, как-как мы все оскверняемся, из-за…

— Ты не понимаешь, что я его люблю? воскликнула она. — Думаешь, есть что-то более… изысканно личное, чем… это для меня?

Она неожиданно положила голову на колени Отто, и тот, глядя на нее, пригладил ее волосы. — Эстер, прошептал он, — Эстер…

— Когда он говорит, снова начала она, так же внезапно снова сев, — если что-нибудь, если я… если мы говорим о детях, и он так удивленно смотрит, а потом… однажды, однажды он сказал: Дочь, дочь? сказал он, дочь! и сказал… Не помню, и потом все пропало, потом все, о чем мы говорим, просто пропадает, просто… Он учился на священника. Ты знал? Чтобы стать священником, он тебе никогда не рассказывал? Он, и потом я об этом говорю, я говорю об этом, и спрашиваю, почему тогда не стал? Почему ты не священник, если ты он! потому что, потому что я хочу, чтобы он… хочу, чтобы он…

— Эстер… Отто потянулся ее обнять, но она отстранилась.

— А потом он, словно это самое реальное в мире, говорит, потому что я должен бунто… я должен верить в свое искупление именно так, потому что должен верить, что я тот, за кого умер Христос.

Отто достал сигарету. Закурил, вынул изо рта и быстро сказал: — Мне жаль. Будучи человеком несветским, он смутился из-за слова «Христос».

Она забрала сигарету из его вытянутых пальцев. — Тебе не надо извиняться, сказала она. — Мог бы хотя бы притвориться, что закурил для меня.

Он улыбнулся, наклонился к ней. Но из-за его улыбки ее собственная вдруг стала менее реальной, менее улыбкой, когда от нее отлила жизнь, хотя сама она осталась приклеенной к губам; затем губы снова открылись, и улыбка исчезла. Эстер встала, прочь от него, затягиваясь, и Отто достал еще сигарету. — Для женщины, сказала она, — думаешь, для женщины это просто? Она повернулась к приоткрытой двери студии. — Реальность! Он говорит о реальности, отчаянии. Он не думает, что я в отчаянии? Женщины могут отчаиваться, но не понимают отчаяния. Отчаяние как начало, сказал он мне. И это. И это. Она обернулась к Отто, который сидел с неловким видом и так же быстро поднес сигарету к губам. Ее висела забытой в руке, пуская дым по запястью. — Просто быть женщиной, знаешь, через что проходит женщина? Не знаешь, но можешь? Можешь представить? Просто пытаться поддерживать жизнь, просто… Мужчина делает, как пожелает. О да, мужчина! Но женщина не может даже одна войти в бар, не может бросить все, купить билет на корабль и поплыть в Париж, если хочется, не может…

— Почему? спросил Отто, вставая.

— Потому что они не могут, потому что общество… а кроме того, физически, думаешь, просто быть женщиной?

— Нет-нет, нет я так не думаю. Отто отступил, словно ему угрожали. — И знаешь, что самое худшее? продолжала она. — Знаешь, что самое тяжелое? Ожидание. Женщина всегда ждет. Она… всегда ждет. Он сделал шаг к ней, когда Эстер двинулась к двери студии. — Помнишь, однажды, когда ты с нами только познакомился? спросила она, — когда ты был с… ним, и увидел картину, женский портрет, гм сказал, он довольно красив: женщина смотрит куда-то мимо тебя, руки сложены на груди, закрываясь от тебя, она держит кольцо…

— Да, да помню, сказал он с облегчением от спокойствия в ее голосе. Это… эм-м, Лоренцо ди Креди, хотя он сказал, как картина это…

— Хочешь увидеть портрет его матери? резко спросила она.

— Я помню, он говорил, она напоминает ему о матери, из-за рук или чего-то такого.

— Хочешь ее увидеть? с вызовом бросила она. — Да, видимо, она была очень красивой женщиной.

— Правда? В смысле — там есть ее портрет?

Эстер стояла, положив ладонь на ручку двери, но дальше не двигалась. — Он начал его пятнадцать лет назад. Он просто висит, добавила она глухо.

— Ну… Отто отступил. — Нет, не утруждайся, неважно.

— Неважно! Он не может написать меня, из-за нее мы не можем путешествовать — в Испанию, потому что она там. Эстер повернулась к темному дверному проему. — По ночам, ночь за ночью он работает там. Работает? повторила она. — Он там, ночь за ночью. Эта музыка, ночь за ночью. Она вглядывалась внутрь. — И слышать его Проклятье! проклятье! О, просто разговариваю