Распознавания - Уильям Томас Гэддис

в подводном краю, где только другие чувствуют себя как дома, и она отчаянно боролась, чтобы выбраться на поверхность, как в тот момент, когда ворвался ее голос: — Как поживаете… Его звали Джон. Она услышала: — Уже тогда тебя окружала аура легендарности и таинственности, Уайатт…

Ее покачивало. И словно дальше они двинулись нескоро, и она услышала свой голос, снова задышала и приструнила его на ходу. — Старый друг? ты с ним учился? Ты? Ты учился на священника?

— Духовенство, Эстер. Он… он из высокой церкви{98}.

— Ты учился на священника?

— Это… да, это… никакой не секрет. Было тихо, не считая их шагов по тротуару — и звуков из сжавшегося горла Эстер. В квартале впереди улицу освещало пламя от рождественской елки, горящей в канаве. — Слишком тепло для снегопада, сказал он. Они шли к пламени.

— Но это уже похоже на гром. Он повернулся и поддержал ее обеими руками. — Эстер, Эстер… Обоих покачивало. — Надо идти. Она подалась спиной к неглубокому подъездному проему, и на ее лицо лег отсвет пламени. Елка была большая.

— Никакой не секрет? повторила она. — Никакой не секрет? Все время, пока он говорил, я так и видела, как ты стоишь с кровью на лице. Все время, пока он говорил, я так и видела, как ты пляшешь как сумасшедший, весь замкнутый, как… замок… Она смогла остановить взгляд на его лице. — Сегодня я могу поверить во все, что думала о тебе, сказала она. — А ты никогда не рассказывал.

— Эстер, ну хватит. Мне просто не приходило в…

— Зачем ты на мне женился? — требовательно спросила она.

— Эстер, я не хочу быть грубым…

Она посмотрела на него, прямо в лицо, где ничто не двигалось и не выдавало человека, которого она любила; затем ее глаза, двигаясь быстро, искали, теряли, находили и теряли его вновь. — Но ты такой и есть, прошептала она. — Все время. Ее голос глухо повысился, потом надломился. — Не стоит знать других людей, если тебе нечем с ними делиться. Не стоит их даже знать, воскликнула она. И всхлипнула: — Ты никогда., ничем со мной не делился… ты мне ни в чем не помогаешь, только делаешь что-то для меня, но не помогаешь… ты… предлагаешь помыть посуду, но не хочешь помочь помыть, я знаю, что если соглашусь, ты помоешь, но ты не хочешь помочь…

— Эстер… Вдалеке заныла сирена.

— То… твое собрание Данте, оно не могло быть нашим, оно словно не может существовать, если не твое или мое, и ты подарил его мне, но нашим оно быть не могло. Ты… даже когда ты занимаешься со мной любовью, то не разделяешь ее, а словно… совершаешь какой-то грех. И ты никогда мне не рассказывал… Она подняла голову, упавшую, когда она всхлипывала, и ее снова охватил свет пламени, а сирены, уже различимые и перемежаемые звоном, все приближались. — Почему ты не священник? Ты же священник! Почему тогда ты не он, вместо… меня… они ничем не делятся.

— Священники ничем не делятся? повторил он, не выпуская ее.

— Ничем! Ничем, не больше, чем ты разделяешь со мной любовь. Только что-нибудь дают, предлагают. Или даже вручают, но никогда не разделяют, никогда ничего не разделяют… Ее жесткие волосы растрепались вокруг лица, когда она смотрела на его профиль в свете костра, неровных всполохов пламени, когда одна ветка вспыхнула, а другая упала, тлея, отчего его лицо словно двигалось, хотя не двигалось ничего, кроме рук, прижавших ближе, от чего она попыталась извернуться. — Точность страдания… личное страдание… если уж досталось оно, страдание, то… надо разделять и его. Она опустила глаза, медленно качала головой. — Если не можешь его разделить…, тогда не можешь понять его в других, а если не понимаешь его в других, не можешь и уважать…, а если не можешь уважать, если не можешь уважать страдание…

Внезапно в свет пожара ворвались резкие белые огни машины, вставшей на обочине, со слишком низко гудящей сиреной, чтобы ее услышать. За ней их почти настигли другие сирены и лязг колоколов, истязающих ночь.

— Так-с мужик, и как это называется?

— Я… мы… никак, офицер.

— Это вы тут пикник устроили?

— Я ничего не знаю про костер, сказал Уайатт, поворачиваясь к нему и все еще поддерживая Эстер. — А что, похоже, что я…

— Так-с мужик, полегче. Что за девушка?

— Это моя жена.

— Живете здесь?

— Нет, мы живем севернее. Моя жена просто немного выпила.

— Да вы оба, похоже, чуток перебрали. Это ваш муж?

— Нет.

— Эстер…

— Он не ваш муж?

— Посмотрите на него, сказала, поднимая глаза, Эстер. — Вы что, не видите? Посмотрите ему в глаза, вы что, не видите, что он священник?

— Эстер…

Вдруг ночь вокруг исчезла в полыхании красно-белых огней и гармоничном взрыве сирен и колоколов, когда нагрянули пожарная, скорая и крюк с лестницей, как будто одновременно. Полицейский отвернулся от них, стоящих в подъезде. — Да это просто чья-то хренова елка, окликнул он.

— Это они ее запалили? раздался голос из-за красного луча.

— Вы бы лучше домой ехали, спать, мужик, сказал полицейский, поворачиваясь к Уайатту.

— Такси нет…

— Пошли. Я подброшу, святой отец.

Они ехали на север молча, не считая постоянного трещащего голоса по рации у их коленей, твердившего свою эзотерику, — сигнал тридцать, сигнал тридцать… машина номер один три семь, сигнал тридцать…{99}

Уайатт протянул полицейскому пятидолларовую бумажку, когда они вышли, и полицейский сказал: — С новым годом, святой отец.

Пока он возился с ключом у двери, Эстер пробормотала: — Я чувствую себя такой старой. Он впустил ее во тьму и аромат лаванды. Она села и сказала: — Не включай свет, пока он шел к яркому лучу от сушильной лампы перед портретом в студии.

— Уайатт, сказала она, — ты можешь мне хоть что-нибудь сказать?.. Даже если в это не веришь?

Казалось, он не слышал, стоя перед портретом. Выключил горячую лампу, поднял маленькую ультрафиолетовую и, притоптывая, ждал, пока она нагреется. Слышалось, как в темной комнате поднялась Эстер, ее шаги. Фиолетовый свет постепенно разгорался до своей мертвенной полноты, показал его осунувшееся лицо и жесткие неморгающие глаза, уставившиеся в портрет. Под фиолетовым светом гладкая поверхность пропала: отреставрированные области на женском лице светились мертвенно-черным — лицо, тронутое неровной светотеневой рукой люэса и чумы, изъязвленные ткани под поверхностью, которая вернулась с прежней послушной безмятежностью в тот же миг, когда он перевел фиолетовый свет от нее на силуэт Эстер, которая вошла, заглянула ему через плечо и молча упала на пол.