Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

Танюха с работы возвращалась. Он возьми да спроси, мол, выйдешь замуж за моего шалопая? Она тоже с характером оказалась, девка. Ну и нашла коса на камень. Сказала, что выйдет, но с условием, что в этот выходной придут сваты, а свадьбу сыграет через неделю и не позднее. Да ещё заявила, чтобы новую гармонь мне подарили. Ежели не исполнит, тогда она сделает от ворот поворот сватам. Отец аж головой завертел! А деваться-то некуда! Сам предложил. Да и девка была ладная и хозяйственная, а не какая-нибудь свиристелка. Не знаю, как у него получилось, но и сваты были, и свадебку сыграли, и кроме гармошки, которая до сей поры в горнице стоит, нам несколько ложек да стаканов подарили и штуки три утирки со скатёркой. Вот и всё наше богатство. Да уж… – И, задумавшись, долго молчал, потом опять продолжил: – Вот так мы и прожили всю жизнюшку. Любовь, любовь, вы говорите! А мы прожили, детишек вырастили, на ноги поставили, внуков дождались, а когда моя бабка умерла, знаешь, даже домой не хочу заходить. Душа болит. И в груди жжёт, будто уголёк попал. А захожу, так изба пустой кажется, словно никто не обитает в ней. Скажи, Андрейка, ты же грамотный, почему так? Одна радость, когда ребятки мои приходят или внучатки прибегают. А уйдут, сижу и посматриваю на мазарки. Сам-то здесь, а душа с бабкой ушла. Ну ничего, немного осталось, чуток ещё. Да уж… – Дедка Лёша закурил, пыхнул несколько раз, затушил и молча стал смотреть в тёмное оконце.

И Андрей молчал, опасаясь нарушить воспоминания старика. Он впервые услышал, как дедка рассказывал про жизнь. Ту жизнь, настоящую, о которой он никому не говорил, от всех скрывал. И сейчас он был не рядом, а там, в прошлом времени, когда были живы его родители, его молодая жена, Таня, когда подрастали ребятишки и он, отправляясь домой, прихватывал кусочек хлеба или варёную картоху, чтобы угостить малышню. Времена-то были тяжёлые, голодные…

– Дедка Лёша, рановато хоронишь себя, – наконец, сказал Андрей, посматривая на ночные сумерки за окном. – Тебе ещё жить да жить…

– Нет, я отжил своё, – перебив, махнул рукой старик. – Пора в путь собираться. Я уже и вещички приготовил, чтобы меня переодели. Переступлю порог, журавушкой ввысь поднимусь, а там с Танюхой встречусь. Чую, заждалась она. Ты не ругайся – грех! – И, помолчав немного, неожиданно хлопнул ладошкой по колену и взглянул шало. – Знаешь, Андрюшка, хотя мне ещё рановато туда отправляться. Правда! Вот Анютку замуж выдам, напьюсь от души, наиграюсь на гармошке, охальные частушки спою, а потом вернусь домой и улягусь, возьму самую большущую свечку в руки и буду лежать, покуда концы не отдам. Ей-богу, ни разу не поднимусь, даже не шевельнусь! Вот-те крест! Ты знаешь меня, я же настырный. Как сказал, так и будет, – и дедка Лёша привычно перепрыгнул с пятого на десятое. – Ну, ладно, Андрейка, что-то заговорились с тобой. Всё, забудь, что языком намолол. Это душа болит, а поделиться не с кем. Вот и развязался язык, когда ты появился. Обрадовался, что приехал к старику, что увидел тебя. Не обращай внимания. Всё, пора на боковую. Часок вздремнёшь, и я подниму тебя. Пока до района доберёшься, уже обед настанет. Иди, укладывайся на диван и поспи чуток.

– А ты, дедка? – направляясь в горницу, сказал Андрей и, потягиваясь, громко зевнул. – Правда, аж глаза слипаются. Пойду, немножко поваляюсь…

– Я тоже привалюсь, – поправив очки, сказал старик и взял фуражку. – Сейчас на двор схожу, покурю на лавочке и вернусь. Спи, Андрейка, спи. – Он стоял в дверях, долгим взглядом смотрел на постояльца, медленно растирал грудь, морщился, хотел что-то ещё сказать, но потом махнул рукой и тихонечко вышел.

Едва закрыв глаза, Андрей задремал, но вскоре ему показалось, что дедка Лёша ходит по кухоньке, о чём-то бормочет и привычно звякает чугунками. Зевнув, Андрей посмотрел на тёмный проём двери, за которым стояла тишина, лишь размеренно тикали ходики. Приподнявшись, он выглянул в оконце, где в ночном сумраке едва виднелся силуэт старика, изредка мелькал малиновый огонёк папироски и едва доносился глуховатый кашель. Андрей заворочался на стареньком диване и чуть погодя засопел.

Он вздрогнул, когда за стеной загорланил петух. За окном тёмно-серые предутренние сумерки. Поёживаясь, Андрей накинул на плечи рубашку и вышел на крыльцо. Старика не было на лавке. Андрей вышел за калитку и стал осматриваться.

– Ох, Помидоркин! Ну, неугомонный, – пробормотал Андрей, всматриваясь в серые предутренние сумерки. – Солнце ещё не взошло, а он куда-то умчался. От, шило в одном месте, а не старик!

– Андрейка, шалопай, – заскрипела калитка, ведущая в огород, и донёсся протяжный голос старика. – Где шляешься? Тебе же в дорогу. А я уже к внучке сбегал. Гостинчик собрали. С собой возьмёшь. Заходи в избу, чайком побалуемся напоследки.

Направляясь к дому, Андрей громко зевнул. Опять засиделись допоздна. Не выспался. Вдалеке всполошенно загорланил петух, следом отозвался второй, за ним третий.

Деревня просыпалась, а ему в дорогу.

…Давно уж уехал Андрей, а дедка Лешка так и сидел на лавке, посматривая вслед. Радовался, что не забыли его, приехали, а в то же время уже заскучал. И будет ждать старик, как скрипнет крыльцо или раздастся стук в окно, а потом распахнется дверь, и на пороге будет стоять он – близкий человек.

Родные или близкие, а может, чужие, но с кем души стали родственными. И обрадуется дедка Лешка. Засуетится, не зная, куда посадить и чем угостить. И снова начнутся долгие разговоры вроде ни о чем, а в то же время о жизни. Да, наверное, так и будет…

* * *

– Ефим, домой не пускают? – раздался тягучий надтреснутый голос, и он увидел, как на забор навалился его сосед, тоже одинокий старик, Тихон Логинов, – нынешний, самый близкий к нему, а раньше между ними стояло домов двадцать и не менее, а теперь стали соседями.

– Что сидишь, спрашиваю? В саду, что ли, копался, аль проветриться вышел? – и ткнул пальцем в лопату, стоявшую возле калитки. – А что тебе за садом ухаживать, если всего одна яблонька стоит и то едва живая. А-а, землю перекапывал… Правду говоришь, если по осени не вскопаешь, весной земля словно камень становится. Что сидишь-то? Примерзнешь причиндалами к ступеньке-то.

И задребезжал мелкий смешок.

– Сам не хочу домой. Успею еще насидеться и належаться. Вся ночь впереди. Лупи да лупи глаза в темноту, а начнешь прошлую жизнь вспоминать, считай, до утра не сомкнешь глаз. Так и будешь перекладывать эти листочки памяти. – Ефим