Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

– Видать, сегодня болеет, – кивнув на неё, сказал Семён. – Так и мается головой, да?

Отец взял кружку. Заглянул, передёрнулся от сивушного запаха и медленно выпил. Поморщился. Вытер длинные усы и, шумно вздохнув, отложил в сторону кусочек хлеба.

– Да, Сёмка, хворает мать, – взглянув исподлобья, сказал старик. – И война подкосила, и Федька погиб, и голод, а потом со мной замучилась, когда с фронта привезли. Да ещё столько лет ждала Матвейку. Бывало, ночью проснусь, поднимусь с полатей, чтобы водички глотнуть, гляжу, а она перед иконами стоит и шепчет. Вроде как и не ложилась даже. Петух загорланит, а она уже на ногах и хлопочет по хозяйству. Наверно, с часок вздремнула и всё, а может, и того не было. Да, досталось нашим бабам, в рот пароход, – дунул, табак вылетел из папироски, он достал другую, размял и прикурил, выпустив облачко дыма. – Эх, жизня!

– Правду говоришь, батя, и во время войны досталось, и после неё – проклятой, – тяжело вздохнув, буркнул Семён. – Я всю войну прошёл, а моя Нюрка поседела. Частенько бывает, ночами начинаю воевать, кое-как меня растолкает, а сама плачет. И ребятишки плачут. Залезут на одну кровать, в угол забьются и плачут. Боятся меня. Эх, ёшкин малахай! – он кулаком ударил по колену, поморщился и достал папироски. – Бывает, что себя боюсь, как бы чего не натворить спросонья. Всё война снится, – а потом взглянул на пачку и протянул: – На, кури, батя. Ну и что, что покурил, ещё бери. Про запас дыми. И я с тобой затянусь. Эх, да… Сюда приехал, Ефима видел. Видать, пока погода теплая стоит, решил землю вскопать. Постояли с ним, покурили, и я сюда пошел. Да уж, досталось мужику, – он снова нахмурился. – И детства не видел, и чуть было не арестовали, как ты рассказывал, на фронт ушел, жена утопла в Ветвянке. А вернулся, так и не женился. Видать, на роду написано, что один будет век куковать. Эх, жизня!..

Махнул рукой, вздохнул, снова достал пачку курева и протянул отцу.

Опять задымили. Молчали. Семён задумался, злые морщинки возле глаз появились. Сидел, не шелохнувшись, не обращая внимания, что папироска давно уж перестала чадить. Услышал курлыканье. Поднял голову. Взглядом проводил журавля, который кружился над домом. Наверное, Федькина душа в него переселилась. И кружит над нами, и зовет, а потом улетает…

Не видел, что отец поднялся, и как был босиком, так и пошёл на задний двор к сыновьям. Покручивая между пальцами длинный ус, что-то долго объяснял им, показывая на разделанную тушу, потом кликнул дочерей, опять ткнул пальцем в мясо, вернулся на крыльцо и снова присел рядом с сыном.

– Ну, ничего не могут без меня сделать, обормоты! – запыхтел он и погрозил пальцем. – Ух, не посмотрю, что вымахали, сниму кнут со стены, всех отстегаю. Разгильдяи, в рот пароход и в задницу корабль! – это было его любимое ругательство.

– Батя, неужели и меня отлупишь? – хохотнув, сказал Михаил и поправил тяжёлый китель с множеством орденов и медалей. – Я же по званию намного старше тебя.

– А тебя в первую очередь, Мишка! – насупившись, рявкнул старик и, повернувшись, стал всматриваться в полутёмные сени в поисках кнута. – Не посмотрю, что в офицерах ходишь. Нацепил погоны и награды и думаешь, что на тебя управы не найдётся? Отлуплю как сидорову козу. Понял? Я – главнокомандующий в семье! И не забывайте об этом! Бабка, иди-ка сюда. Ну-ка, выпиши наряд вне очереди этому охламону, – и ткнул в сторону сына. – Отправь чистить навоз. Как раз для его офицерского кителя с сапогами. Будет знать, как отцу перечить. Ишь, стоит, бахвалится!

И Михаил, под хохот братьев и сестер, нахмурив густые бровищи, повесил китель на забор, молчком подхватил вилы и скрылся в сарае.

– Ох, суров ты, батя, суров, – покачивая головой, буркнул Семён, взглядом провожая брата. – Глянь, ведь послушался!

– А куда денется, охламон, – нахмурившись, старик опять погрозил пальцем. – Пусть попробует не выполнить. Враз вожжи или кнут возьму да пройдусь по одному месту, неделю сесть не сможет! – и неожиданно повернулся. – Сёмка, скажи правду, что думаешь про своего брата, про Матвейку?

– А что говорить о нём? – помолчав, пожал плечами Семён. – Столько лет не виделись. Вот приедет, потолкуем. Посмотрим, что у него на душе.

– Я что хочу сказать, Сёмка, – старик посмотрел по сторонам, не подслушивают ли случайно, а потом опять повернулся к сыну. – Столько лет думаю о нём и не могу поверить, что наш Матвейка сдался в плен. У него же характер – о-го-го, в рот пароход! Он костьми ляжет, журавушкой взмоет в небеса, чем спину прогнёт. Он же комсомольским вожаком был, идейный – страсть! Всё носился по деревне с такими же, чуть не так, сразу мозги вправлял, сразу на собрание вытаскивал и песочил. Ну, а если взглянуть с другой стороны, как он смог попасть в плен, почему всю войну провёл там, а не сбежал? Ведь столько лет был в плену! Неужели не нашёл лазейку для побега? Не верю этому, в рот пароход, не поверю! Меня же таскали в органы из-за него, всё расспрашивали, всё допытывались. А что я мог рассказать? Меня же не было рядом, когда Матвейка в плен попал. Даже не знал об этом, пока в органах не сказали. Как обухом промеж глаз саданули. Думал, с копыток слечу. Всё допытывались, почему он оказался у фрицев, где пробыл всю войну, почему союзнички освободили в конце войны из концлагеря, как он попал туда. А я-то почём знаю! Потом какая-то бумага пришла. Видать, про Матвейку. Они поворчали, но отстали от меня. Зато в деревне быстро прознали про это, и каждый сморчок проходу не давал, всё Матвейкой попрекали, мол, фашистский прихвостень, коль в плену побывал да на них работал. Идёшь по улице, а у тебя словно печать на лбу стоит – на всю жизнь заклеймили и буковки видны – «Отец прихвостня», а всякие встречные-поперечные ходят и тычут пальцами, и камнями кидают, и всё норовят в рожу попасть, да побольнее, – и засопел, нахмурившись.

Семён снова пожал плечами.

– Не знаю, что у него на уме, – сказал он, вытащил папироску, дунул в неё – табак вылетел. – Многих война ломала. Крепче, чем Матвей, были, но словно тростинки ломались. А он… Жизни не видал, хоть и был идейным, сразу на фронт попал. Сам же знаешь, батя, что в первые месяцы войны творилось. Неразбериха. Погибали, раненые попадали