Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

ладонью по медалям. – Колька, я кому сказал, живо набросил китель. Петька, почему не надраил медали? Ух, дождетесь, разгильдяи! Так, чтобы у всех грудь колесом была. Пусть наш сынок, а ваш брательник посмотрит, как мы воевали. Девки, всем быть на заднем дворе. Нечего пялить глаза на них. Ребятишек заберите с собой. Негоже по двору носиться в такой час. Мать, – он повернулся к бабе Наташе, – не вздумай обниматься, пока я не увижу, кто перед нами – сын или фашистский прихвостень, а то ему быстро сделаю от ворот поворот, а если кто-то к ним сунется самовольно, чтобы поздороваться, кнутом до полусмерти отстегаю. Чтобы все стояли, не шелохнувшись. Я буду разговоры разговаривать. Всем понятно? – и хмуро посмотрел на сыновей.

– Ладно, батя, не шуми зазря, всё поняли, – вразнобой сказали они. – Сам командуй.

Вскоре соседки-старухи зашептались, подталкивая друг друга, раздались в стороны, освобождая проход.

– А вот и гости долгожданные появились, – раздался протяжный старческий голос за забором. – Здравствуйте, Матвей Ильич! Ой, как вы изменились! Постарели, однако. А были-то каким молодым! А сейчас… А это кто рядышком – жена, да? Это хорошо! Проходите, проходите…

– Тьфу ты, появилась сорока языкастая, принесла её нелегкая, – чертыхнулся старик и крикнул соседке: – Лизка, дождёшься, отстегаю, зараза! Ну, погодь у меня…

– Лизка, тетка Капа, что стоите, зенки лупите? – мимо проходил Ефим Фадеев – хмурый и вечно недовольный. – Марш отсюда, пока вашим мужикам не сказал. Быстро кнута испробуете!

Соседки заворчали, но отступили и перебрались ближе к соседнему дому.

Ефим же, как шагал, вскидывая ноги-ходули, так и продолжал идти, ни взглядом, ни жестом не показывая, что заметил Матвея.

Скрипнула калитка, распахнулась. Во двор медленно зашёл Матвей: поседевший, лицо, иссечённое глубокими морщинами, взгляд хмурый и недоверчивый, в тёмном костюме, запылённых ботинках, а в руке хозяйственная сумка. Рядом с ним была невысокая худенькая женщина: гребешок в тёмных волосах с проседью, простенькие серьги, серое платье с белым воротничком и потёртое пальто в руках, несмотря, что было тепло. Матвей исподлобья – взгляд, как у отца, медленно осмотрел всех, шагнул вперёд, сдёрнул фуражку и низко поклонился.

– Ну, здравствуй, батя, – он посмотрел на постаревшего хмурого отца, потом на мать, которая стала ещё меньше росточком, словно высохла, она стояла возле забора и смотрела на него, прищурившись, задержал взгляд на Семёне, поперхнулся, сильнее сминая в руках фуражку, отвернулся и глухо сказал: – Здравствуй, мамка. Я вернулся. Я живой…

– Матвеюшка, сынок, – мать не выдержала, заголосила и бросилась к нему, но не добежала, вздрогнула от окрика, запнулась, чуть не упала и остановилась, продолжая смотреть на постаревшего сына, которого не видела с начала войны. – Матвейка приехал, а ты… Ну, как же так, отец? – и растерянно оглянулась на старика.

У Матвея задёргалась щека. Он стоял неподвижно и молчал, медленно осматривая пустой двор и родную избу. Взглянул на баньку, что стояла посреди огорода, потом на заросли черёмухи, что были за заборами. Нет, даже не заросли, а густой лес, и каждую весну, когда черёмуха расцветала, над землёй появлялось огромное белое облако, а запах такой, что голова кружилась. И этот запах он чувствовал даже во сне.

Матвей глубоко вздохнул и опять посмотрел на всех. Отец и братья тоже молчали. Семён скрипнул зубами, дёрнулся было, словно хотел выйти навстречу, но остался стоять, лишь ниже склонил голову. Изредка доносились всхлипы матери, на заднем дворе слышны женские и детские голоса, а за забором шептались старухи.

Прошмыгнула пёстрая кошка. Запрыгнула на завалинку и принялась умываться. Гавкнула собака, почуяв чужака, но умолкла и спряталась в конуре от резкого окрика.

Долго стоял отец, посматривая на сына. Молчал, покручивая длинный ус. Потом вздохнул, потёр щетинистую щеку и нахмурился. Насупившись – брови сошлись на переносице, взглянул исподлобья на Матвея и его спутницу и поправил пиджак, брякнув медалями и орденом.

– Ну, сынок, пройди в избу, расскажи нам, – прищурившись, он обвёл рукой сыновей и зятьёв, стоявших на крыльце в кителях и пиджаках, на которых сверкали награды и орденские планки, – где и с кем воевал, и как воевал, что-то не замечаю твоего иконостаса, – он провёл рукой по наградам и опять нахмурился. – Хорошо ли воевал, не опозорил ли нас, родителей и своих братьев и сестёр? Не стой, как столб, пройди в избу. Негоже во дворе разговоры вести. Посидим, послушаем, что расскажешь. А твоя баба пусть на крыльце остаётся. Ничего с ней не случится. А у нас будет долгий разговор, – и тут же повернулся к жене. – Так, бабка, не дай бог, если кто-нибудь зайдёт в избу! Увижу, в кровь исхлещу, в рот пароход! – и погрозил пальцем, повторяя: – Кнутом отстегаю любого, кто сунется в избу! Всем понятно? – и медленно обвёл взглядом всех, кто был во дворе и за забором.

И, не обращая внимания на сына, Матвея, развернулся и первым прошёл в избу. За ним потянулись сыновья и зятья. Матвей последним поднялся по ступеням, провёл ладонью по старым перилам, остановился, окинув взглядом избу, опять посмотрел на дальний черёмушник, над которым метался журавушка, словно хотел подлететь, но опасался грозного окрика, потом прошёл вслед за всеми и захлопнул скрипучую дверь.

Приостановившись в полутёмных сенях, Матвей вздохнул, осматриваясь. Возле двери стояла старая кровать. Раньше её не было, как не было выцветшего дождевика на стене. Видать, отец с фронта привёз. Старая потёртая кацавейка на гвозде, подбитая мехом, а рядом драная фуфайка. Кочедык и крепкий кнут висели на своих местах, и серп там же был воткнут. Как и раньше, как в его молодости. У отца было принято, чтобы каждая вещь лежала на своём месте, и не дай бог, если возьмут и не положат. У него тяжёлая рука и быстрая на расправу.

Разувшись, он поставил запылённые ботинки в модельный ряд возле пары стоптанных кирзачей, рядом с ними разбитые опорки, а чуть поодаль виднелись обрезанные подшитые валенки. Наверное, мать шаркает в них, а раньше не носила.

Дальше, в полутьме мелькнула дверь в чулан. Частенько в нём прятался, когда с мальчишками играл, – это было давно, словно в прошлой жизни, словно не с ним.

Матвей вздохнул. Наклонившись, он прошёл в избу и остановился на пороге. Свежий запах выскобленных полов и кисловатый запах опары – это мать всегда скоблила косарём широкие доски, а потом начисто промывала, и поэтому в избе стоял свежий хвойный запах, как и кисловатый – опары.

Мать выпекала хлеб на капустных листах, а иногда на кленовых, но чаще подкладывала капустный лист – ей так