Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

– Справная бабенка, – буркнул Семён.

– Да, неплохая, – помедлив, сказал Матвей.

– Где познакомился?

– На поселение отправили, там работала, – прикурив, сказал Матвей. – Сошлись. Так и живём. Уже двое ребятишек. А у тебя сколько?

– Семеро по лавкам.

– Ты в деда пошёл, – сказал Матвей.

– Да, и характер такой же, как люди говорят, – Семён опять закурил. – Что решил, навсегда приехал или как?

– Не знаю, – пожал плечами брат. – Как народ примет.

– Уезжай, – сказал Семён, поплевал на окурок и сунул в баночку.

– Почему? – опять помедлив, сказал Матвей. – Я отсидел своё. Искупил вину.

– Уезжай, – опять повторил Семён. – Так будет лучше и для тебя, и для отца с матерью. Тебя не примут в деревне. Поверь. На своей шкуре испытаешь. Здесь почти в каждой семье похоронки лежат. Погибли солдаты, чтобы журавушками подняться в синь небесную, а ты в это время…

Не договорил. Замолчал. Зубами заскрипел протяжно – знобко…

– Я уже испытал, – перебивая, повысил голос Матвей. – Такого насмотрелся, другим не пожелаю.

– Мы тоже не за печкой прятались, – звякнули награды на груди, Семён достал мятую папироску и закурил. – Тоже пришлось повидать и испытать вот так, – и он ребром ладони провёл по горлу. – До сих пор воюем по ночам.

– Да я…

– Вот поэтому уезжай, – перебивая брата, буркнул Семён. – Недельку поживёшь. Пусть мать с батей успокоятся, а потом соберёшься и уедешь. Здесь не будет житья.

– Как батя с мамкой?

– Тяжело было, – покосившись, сказал Семён. – Батю подчистую списали после ранения. Приехал – кожа да кости. Мать радовалась, что живой вернулся, а ночами плакала. Сама болеет, и его выхаживала. И соседи проходу не давали, когда слух прошёл, что ты в плену всю войну пробыл, а потом ещё в лагеря отправили. В глаза одно говорили, а за спиной шептали – предатель.

– Но я же… – возмутился было Матвей.

– А ты хотел, чтобы тебя с распростёртыми объятьями встречали, да? – не выдержал, психанул Семён и ударил крепким кулаком по ступеньке. – А ты заслужил? Люди устали от войны, от смертей, от похоронок. Сам знаешь, что в деревне разговор будет короток. В плену был? Был! Работал на фашистов? Да, работал! Значит, предатель! Получил лагеря? Да, получил. А потом ещё срок добавили и на поселение отправили. А почему? Значит, в чём-то была твоя вина, о которой не хочешь рассказывать. Вот и пораскинуть умом, что должны про тебя говорить люди, что должны думать мы – твои братья и сёстры, как пережили это родители и как в дальнейшем переживут.

А вот ты не задумывался над этим, нет. Прикатил, и грудь колесом. Ишь, кум королю, сват министру! Сам же видел, какую встречу на крыльце приготовили. Это ещё цветочки увидел. А мог бы на лютики полюбоваться. Радуйся, что отлуп не дали, что сразу взашей не выгнали, а сначала решили поговорить. Посмотреть, что у тебя на душе. А тебя пожалели мужики. Да. Из-за бати и матери пожалели, а не будь их, сразу бы салазки завернули. Почти все мужики из деревни прошли войну, многие не вернулись, почти в каждом дворе похоронки, а то и две, даже по три есть, а некоторые вообще остались без кормильцев. И ты должен понять, как к тебе будут относиться, что с тобой будет, если останешься, – Семен выбросил окурок. – В общем, поживи несколько дней, побудь с батей и матерью, пусть порадуются, а потом забирай свою бабёнку и уезжай отсюда. Новую жизнь начинай в другом месте. А здесь, в деревне, не тревожьте людей, не злите. Иначе будет беда. Большая беда.

И развернувшись, Семён зашёл в дом и захлопнул дверь.

Матвей долго сидел, курил папироски одну за другой, о чём-то думал, а потом застонал: тяжело, протяжно и безвыходно.

…Ефим Фадеев на следующий день видел, как Семен, не оглядываясь, шагал в сторону большака. Домой поехал. И по походке было заметно, злой идет. Видать, тяжелым оказался разговор. И чему удивляться, если у деда Ильи все сыновья и зятья вместе с ним воевали. Вместе ушли… Нет, не вместе. Один летчиком был. Везде успел побывать. Горящий самолет сажал. Прыгал из подбитого самолета, а потом, весь израненный, лесами добирался до своих. У него вся грудь в орденах. И Семен с финской начал и до Берлина дошел. А Федор сгорел в танке. На Курской дуге сгорел. Все честно воевали. За свою страну бились. За детей и жен, за отцов и матерей. Бились, погибали, но не сдавались. А Матвей… Да что Матвей? Бог ему судья…

* * *

Дядька Ефим прислушался. Показалось, поют. Ночь на дворе, а за окном песня раздается. Он поднялся. Прислушался. Правда что, песня доносится. Тьма кромешная на улице, а кто-то горло дерет. Постоял – и не удержался, накинул на плечи фуфайку, к которой с войны как привык и так не расставался. Самая удобная одежда, как он говорил.

Набросил фуфайку, взял курево, вышел на крыльцо, закурил и прислушался. Поют… Нет, даже не поют, а один человек поёт. Думал, у кого гулянка, а это Витька Орленок. Наверное, опять забрался на холм и поет.

В ночи звуки разносятся далеко. Наверное, вся деревня слушает. Одни ругают, а другим нравится.

С малых лет не складывалась у Витьки жизнь. Била-колотила его, по каким только ухабам не трясло, куда только не забрасывала судьба, много чего повидал в жизни, но нашел в себе силы и вернулся в родную деревню. Думали, опять ненадолго, как раньше бывало. Витьку Орленка опасались. Не знали, что выкинет, а вот дядька Ефим нашел с ним общий язык, хотя оба были неразговорчивыми.

Слух прошел по деревне, что Орленок вернулся и вроде даже захотел остаться навсегда в ней. Многие не хотели, чтобы он остался. Боялись его. Да, конечно, остаться можно, но как жить будет, что жрать станет.

И Ефим Фадеев уложил продукты в мешок, пришел к Орленку, а тот сидел на крыльце и курил. Зашел во двор к нему, поставил мешок на крыльцо и, ни слова не говоря, вернулся домой. А через неделю Орленок пришел. Зашел во двор. Исподлобья осмотрелся. Так, словно невзначай, зыркнул глазами по сторонам, потом положил пустой мешок рядом с дядькой Ефимом. Кивнул, видать, спасибо сказал, а может, поздоровался. Достал папироски. Закурил. Задрал голову. Посмотрел на журавлей, что едва виднелись в небсах, но курлыканье далеко разносилось. Они постояли, покурили, и Витька ушел. Ни одним словом не обмолвились.

С той поры, нет-нет, Витька заглядывал к нему. Если Ефима не было