Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

во дворе, Орленок стукнет в окно, мол, выходи, сам прислонится к крыльцу и закурит. Они не разговаривали. Покурят, помолчат и расходятся. Так и нашли общий язык, наверное, потому что никто из них не полез в душу другому. И дядька Ефим вздохнул, вспоминая Орленка, курил и слушал, как он поет в ночной тиши.

…Витьку Орлёнка, как говорится, с малых лет знала каждая собака в деревне. И не только в родной Васильевке, но и по всей округе. А Орлёнком обозвали, когда начал подрастать и стал походить на отца – молодца заезжего, усатого и чернобрового, смуглого и горбоносого, гордого красавца, который влюбился в деревенскую девчонку, она ответила взаимностью, и родился он, Витька – плод этой любви.

Правда, развивался этот плод как-то не по-людски, можно сказать. Все нормальные люди стройными рядами шагали в сторону светлого будущего, а его всё тянуло поперёк дороги пройти. Все вдоль, а он поперёк бежит. Так и шёл по жизни не со всеми, где всё было расписано на долгие годы вперёд, а своей дорогой: кривой, ухабистой и тернистой, а потому – тяжёлой…

Витька не любил попусту болтать. Говорил, что каждый должен следить за своим языком, а не трепать что ни попадя, потому что язык – это самое настоящее зло и от него все беды.

Не любил много разговаривать, а вот песни пел. В основном невесёлые. Выпьет рюмку-другую, усядется возле окна, подопрёт щеку татуированной рукой и начинает петь. Всякие песни, но в основном тоскливые, про судьбу-судьбинушку и про матерей, которые ждут своих сыновей:

Здравствуй, мать, прими привет от сына.

Пишет он тебе издалека.

Я живу, но жизнь моя разбита,

Одинока, нищенски горька.

Поёт, а сам посматривает по сторонам, прохожих взглядом провожает.

Взгляд тяжёлый. Зыркнет исподлобья, словно ножом полоснёт. Редкий человек выдерживал его взгляд. В основном отводили глаза, землю сверлили, пока с ним разговаривали. И торопливо уходили, облегчённо вздыхая и радуясь, что Витька Орлёнок не запсиховал, как частенько бывало, не стал свои блатные штучки-дрючки показывать, не стал кулаки в ход пускать или за ножик хвататься – кровь-то горячая и характер шальной, а всего лишь отматерил – коротко, но со смаком. Непредсказуемый был. Не знаешь, что от него ожидать…

Некоторые побаивались Витьку. А как тут не бояться, если он с малых лет по лагерям мотался. А возвращаясь в деревню, праздник для души устраивал. Неделю не просыхал. Спиртное рекой текло. С коньяка начинал и шоколадом объедался, а потом на водку и самогонку переходил, а когда пропивал последние деньги, ломился к соседям.

А немного оклемается после беспробудной пьянки, надвинет кепку на глаза, руки в карманы, и начинает вихляться по Васильевке, по сторонам глазеть, а другим показалось, что высматривает, что можно украсть. И если обворовали кого-нибудь, сразу слушок разлетался по всей деревне, что это Витька сработал, а больше некому. В Васильевке один бандит – это Витька Орлёнок. Значит, что ни случись, он виноват.

А однажды, Витька всего два-три дня на воле погулял и в пьяном угаре какому-то собутыльнику в райцентре рожу набил, что за языком не следил, тот сразу в милицию побежал, и Витьку, вусмерть пьяного, опять забрали. Накрутили, что положено по закону, и отправили свежим воздухом дышать – кедры окучивать. Благо, страна огромная, дорожка в лагеря проторена, а тайге конца и края не видно…

Витька с малых лет горячим был, чуть что – сразу в драку кидался. Особенно если называли байстрюком. И тогда никого не жалел. Ему попадало, до крови били, но и он спуску не давал. Хватался за всё, что под руку попадало, и тогда – спасайся, кто может. Мало ли что у него на уме – этого байстрюка. Шандарахнет камнем и отправит на тот свет. Боялись его, и поэтому друзей не было. Так и пошёл по жизни один…

А ещё Витьке нравилось сидеть на холмах за деревней. Поднимется на холм, уставится вдаль, смотрит на журавушек, что летали над деревней, и поёт. Наверное, в отца пошёл. Отец приезжим был. Бригада шабашников неподалёку работала. И один из них, чернобровый такой, смуглолицый и статный, нос с горбинкой, как у орла, да и характер орлиный.

Он повадился в магазин приезжать, где Шурочка работала, в те времена ещё девчонкой была несмышлёной. Вот этот орёл стал захаживать к ней. Зайдёт и начинает рассказывать про горы, что в небо упираются, про луга, на которых отары овец пасутся, про реки чистые, на дне которых каждую песчинку было видно, и про людей гордых и смелых, что жили в том краю…

О многом говорил, но чаще пел. Привалится к прилавку или усядется на подоконник и начинает тихонечко петь, и слова какие-то чудные, и мелодии непривычные, и поэтому завораживали песни, уводили за собой в дали дальние.

Шурочка нарочито хмурилась, а сама слушала его, стараясь душой понять, о чём поёт, а потом не удержалась, к себе подпустила. Хотели свадьбу сыграть, но счастье недолгим оказалось. По осени, когда уж зимой потянуло, первыми морозами землю и речку сковало, беда приключилась. Машина, груженная лесом, перевернулась, а в ней Орёл был. Придавило его. Не спасли. И похоронили тут же, на деревенском погосте. Он сиротой был. Даже фотокарточки не осталось.

Почернела Шурочка. Думали, умом тронется. Дни и ночи возле могилки проводила. А потом почуяла, что под сердцем ребёнок зашевелился. Родила мальчишку, когда время подошло. Чернявый малец, в отца пошёл. Горластый. Криком исходил, титьку требуя, а у Шурочки и молока-то не было. Видать, с горя перегорело. И она недолго протянула. Ну, как недолго… Сынок уж в школу пошёл, а она, как выпадала свободная минутка, всё продолжала бегать на кладбище. Видать, сильно любила своего орла.

Оставит Витьку у старой бабки Матрёны – и на мазарки подаётся. Многие видели, как она сидела и разговаривала с ним, как с живым, про Витьку говорила и новости рассказывала, а потом плакать начинала. Сильно убивалась по нему. Обнимет могилку и плачет.

И, наверное, простыла, когда начались осенние обложные дожди. В горячке заметалась, своего орла звала и всё жалела, что не удалось побывать на его родине, не увидела горы высокие и реки чистые, а потом замолчала. Сгорела. Так и похоронили рядышком с её орлом. Подошло время, и они встретились…

Бабка Матрёна забрала Витьку к себе. А куда же ещё, не в детдом же мальца сдавать. Забрала, а вскоре схватилась за