Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

Сказала, потупила глазки и чуточку отступила, освобождая проход.

Витька снова сглотнул. Сердце забухало. Опять оглянулся. Никого. Бросил окурок под ноги и прошмыгнул во двор. Калитка захлопнулась…

А утром, едва вернулся домой, нагрянула милиция. Обыск сделали. Потом его скрутили, в машину затолкали и умчались.

А следом по Васильевке слух разлетелся, будто Витька Орлёнок командировочного зарезал. Сначала в клубе разодрался и за нож схватился, всех разогнал, потом пристал к командировочному. С ним сцепился. Всего измутузил, живого места на человеке не осталось, но Орлёнку мало показалось, и он схватился за ножик, сунул командировочному под ребра и в кусты толкнул. Там и нашли его, бедняжку.

Выездной суд был. Даже на нём Витька говорил, что никого не убивал. И рядом не был, потому что весь вечер на берегу Ветвянки просидел. Но решили по-другому, а кто же, как не он? У Витьки статей, как блох у собаки. Тем более документы и пустой кошелек во дворе нашли.

Наверное, не успел избавиться от улик. Получается, его работа. Витьке Орлёнку что курица, что человек – всё едино. Зарежет и глазом не моргнёт. Посадили. Отправили кедры окучивать, как говорили в деревне…

Дядька Ефим только чертыхался, когда узнал про Витьку. Он видел его на берегу Ветвянки, когда к Марийке приходил. Не стал подходить. Видел, как Орленок купался, на берегу лежал. Лишь к вечеру ушел. Ну не мог он подраться с командировочным. Никак не мог, а его забрали. И снова Ефим зачертыхался.

Бабка Матрёна не дождалась внука. Да и какой внук, если почти сыном стал на старости лет. Единственная дочка умерла, оставив Витьку, и больше никого из родни не осталось. Взяла мальчонку, лишь бы в детдом не попал, а потом привязалась к нему.

Пусть шебутной и неугомонный, пусть по лагерям мотается, но это же родная кровинка. Нельзя от родного человека отказываться, нельзя! Бабка Матрёна в одночасье померла. Вечером, как обычно, вышла ко двору. Всё сидела, Витьку вспоминала. Всё о маленьких радостях рассказывала. Вроде бы пустяки, а душа радуется. Говорит, а сама смеётся, и лицо светлое становится и доброе, а сама исподтишка слезу вытирает. Соскучилась по нему. Не верила, что он жизни лишил человека.

Украсть – да, подраться – да, а вот зарезать – этого не сделает. Душой чуяла, не его работа. До последней минутки не верила. И соседи шептались, что это не Витька пырнул командировочного, а местная шантрапа подкараулила, но попробуй, докажи. Не пойман – не вор, как говорят. И бабка Матрёна себя извела.

И в тот вечер сидела, разговаривала с соседками, всё Витьку жалела, как один станет жить, когда она преставится, тюрьма – это не дело. Нужно прибиваться к нормальной жизни. Всё плакала, а потом охнула, побледнела и ткнулась в забор. Замолчала. Соседки бросились к ней, затормошили, а она не дышит. Померла. Так и схоронили возле Витькиной матери да её орла. Так и лежат они рядышком…

– Бабоньки, что скажу… – В магазин заглянула Шурка Апраксина, первая сплетница на деревне. – Поднялась, чтобы выгнать свою Зорьку в стадо. Мимо Матрёниной избы иду, глядь, кто-то в окне мелькнул. Я подкралась, в щелку заглянула, а там… – она замолчала, сделав большую паузу, и, округлив глаза, зашептала, оглядываясь на дверь. – А там чернявый мужик стоит посреди горницы, сам почти что голышом, только трусы на нём и ничего более, и весь синий-пресиний. Прям, картинная галерея, как в городе. Не иначе, какой-нибудь заключённый сбежал и здесь спрятался. Увидел, что изба пустая, вот и пришипился, чтобы его никто не приметил. Отлежится, в другую одёжку переоденется, и снова в бега подастся. Я нутром чую! – она гордо осмотрела покупательниц в магазине. – Вот думаю, нужно к участковому сбегать. Ему рассказать про беглеца. Глядишь, какую-никакую премию выпишут. А может, и медалью наградят. Ну, за поимку убивца…

И замолчала, поджав тонкие бескровные губы.

– Бабоньки, правда, а кто там может быть? – кивнув головой, сказала молодуха. – Изба давно пустует. Может, покупатель на неё объявился? Если так, лучше бы нашу избу взял, чем эту развалюху. У неё крыльцо провалилось, и крыша протекает, а уж про забор и говорить нечего. А в нашей проживи ещё сто лет – и не рассыплется. И недорого бы запросили. Сбегать что ли, свою предложить, авось и сторгуемся…

– Какой убивец, Шурка? – хохотнула разбитная бабёнка, и в сумке звякнула бутылка. – Рисунки углядела на нём, да? Так сейчас модно это. Ты б посмотрела на моего племяша, что в городе живёт. Ну, Флор… Фрол… Тьфу ты, не выговоришь без бутылки – Флориан, мать вашу разэтак! Вот уж имечко придумали, язык поломается, зато говорят, что красиво. Я что говорю-то… А, да… Так наш Флорка – это страсть господня! Весь синий! У него даже на глазах наколки, и до самых пяток, а он, зараза такая, смеётся, говорит, что на причинном месте ромашку наколол, прям как живая, а теперь, мол, ждёт, когда пчёлки займутся опылением. Ишь, пасечник нашёлся! Видите, какая зараза уродилась! Я б глянула на его ромашку, да неудобно как-то. Всё же не молодуха…

И опять хохотнула.

Долго бабы обсуждали эту новость, гадая, кто же поселился в Матрёниной избе. Так бы до вечера простояли возле магазина, куда их выперла продавщица, чтобы не мешали торговать. Долго судили-рядили, если бы не тётка Зоя, которая пришла, чтобы соль купить.

Вышла из магазина и нахмурилась, прислушиваясь к разговорам, где этого незнакомца уже обвинили во всех грехах, которые произошли задолго до его рождения, и успели будущие грехи на него записать.

– Вы, бабы, бестолковый народ, – сказала она, подвязывая косынку. – Я своими глазами видела, что в Васильевку вернулся Витька Орлёнок. Помните такого? Ну, Матрёнин внук, который от заезжего родился… Вот ты, Надька, должна знать. Ты же с ним любовь крутила, а тебя батя крапивой отхлестал, когда увидел, что Орлёнок твои титьки мял…

– Дура, что говоришь, – всплеснула руками дородная высокая Надька. – Что болтаешь-то – титьки мял… Ты бы за собой смотрела. Я помню, как все девки глазки строили Витьке. Он взглянет, аж в груди томление. Любая готова была под Орлёнка улечься. А сейчас корчат из себя незнамо кого…

И она неопределённо помахала в воздухе рукой. Наверное, это обозначало – незнамо кого.

– Да что уж скрывать-то, – пожала плечами тётка Зоя. – Ну, многих тискал, и что? Что было, то быльём поросло. Сколько лет прошло, как его посадили. А сейчас вернулся. Видать, выпустили…

– Да