Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

Он сидел в горнице. Поставил на стол бутылку, рядом стакан с водкой, к которому не притронулся. Сидел, поглядывая по сторонам, а сам думал. Вспоминал прошлую жизнь. Да и какую жизнь, если её, можно сказать, и не было вовсе. Не увидел её – эту свободную жизнь, мотаясь по тюрьмам и лагерям. Как-то мимо прошла, промелькнула, а оглянулся, и вспомнить нечего.

Хотя… Хотя он вспоминал Таньку Рощину. Никому про неё не рассказывал и себе не хотел признаться, а вот что-то в ней было такое, от чего сердце начинало бухать в груди, того и гляди, выскочит. Витька поморщился и растёр грудь. Танька гордая и неприступная, а поэтому такая желанная. Конечно, были у него другие девки и бабы, и с заочницами переписывался. Правда, все они одноночки и не более того. Некоторые бабы хотели, чтобы с ними остался, а он не мог себя пересилить. А может, и в мыслях не было, чтобы связать себя по рукам и ногам.

Знал, что в этой свободной жизни он всего лишь случайный попутчик – это более правильно будет. Не успевал рассмотреть свободную жизнь, не успевал к ней привыкнуть, а уже опять возвращался в более привычные для него места, где он знал многих и его многие знали.

Но часто слышал, что некоторые из тех, у кого были большие сроки или за плечами несколько командировок, освобождаясь, не оседали в городах, а уезжали поближе к природе, а ещё были такие, кто забирался в самую глухомань и там оставались отшельничать: в одиночестве, в тишине, в безлюдье – в природе.

Скорее всего, именно этого не хватало за колючей проволокой, где душа радуется каждой травинке и тёплому солнечному лучу, муравью, что ползёт по земле, и каждому голубю, пролетевшему над головой. И казалось, что он – этот голубь и есть сама свобода.

Голуби летят над нашей зоной,

Голубям преграды нигде нет,

Как бы мне хотелось с голубями

На родную землю улететь.

Витька не заметил, как запел. Тихо запел, для себя одного. А потом опять задумался. Ох, ты, волюшка моя, воля! Как же ты ночами снилась. Как же хотелось на свободу, а в то же время страшился её.

А в последние годы домой потянуло, раньше такого с ним не случалось. Для него домом была бескрайняя страна и знакомые, кто принял бы его, накормил и напоил, а дальше уж, что бог на душу положит. Стал деревню вспоминать. Странно это было и непривычно. Бабку Матрёну вспоминал с вечно хмурым лицом, её руки с распухшими суставами и единственную обувь – обрезанные валенки – топтыши, в каких она шлёндала как по дому, так и по улице.

И природу вспоминал – это ещё больше его удивляло. Никогда не обращал на неё внимания. Речка – она и есть речка. И лес за деревней, что шагнёшь два шага и заблудишься. Холмы вокруг Васильевки. Большие холмы, травой и ковылём заросшие, а еще березками белыми, что повзбегали на вершину. Луга в хмельном разноцветье. А черёмухи столько, что казалось, облака над деревней собирались. И дух, от которого голова кругом идёт. И это всё стало приходить к нему ночами. Душу бередило. И он ворочался до утра, вспоминая родную Васильевку и всё, что связано с ней…

И, вернувшись, Витька Орлёнок долго просидел на холме. Он слушал вечернюю деревню, звуки, что доносило ветром, а там протарахтел трактор и затих вдали, порыв ветра донёс полынную горечь, терпко пахнуло влажной землёй, зашуршала трава, и зашелестела листва на берёзках.

Он сидел и не мог наслушаться. Смотрел вокруг и не мог насмотреться. Хотелось вскочить, раскинуть руки, разбежаться и закричать, как в детстве бывало, и взлететь над деревней, над холмами, над землей…

А раньше, когда освобождался, такого за ним не водилось. Или просто не видел этого – он не знал. А потом, во время последней отсидки, ему сказал один старый сиделец, который уж на ладан дышал, что придёт время, и его потянет на волю. Так потянет, что он будет дни и ночи считать, каждую минутку и секунду, чтобы выйти на свободу, и перед ним откроются дали дальние, аж дух захватывает, и он будет радоваться каждой травинке, каждому кусточку и птичке, что на ветке сидит.

Но для этого нужно время, чтобы понять свою душу и принять решение. Постепенно подходишь к этим порогам. Пороги жизни, как назвал старик. Что бы ни случилось, нужно остаться человеком – это главный порог в жизни.

Витька поднялся. В предутренних сумерках подошёл к фотографиям, висевшим на стене. Как-то раньше не обращал на них внимания. Ну, висят у бабки Матрёны, и пусть висят – хлеба не просят, а сейчас потянуло к ним.

Он стоял и смотрел. Вот бабка Матрёна ещё молодая. А это дед Назар, которого Витька не видел, но знал по рассказам бабки. Она говорила, недолго пожили. Дед Назар с войны вернулся. Болел. Весь израненный был, живого места не найти. Дочка родилась – Витькина мать. Понянчиться не успел, как умер. Осколок сдвинулся и всё – нет человека.

А вот две фотографии – это мать на них. На одной ещё в школе фотографировали, а на другой постарше. В газету снимали, как Витька помнил. Она стояла возле правления: нахмуренная и напряжённая, готовая заплакать. Так и вышла на снимке. А рядом с матерью портрет Сталина, вырезанный из газеты. Видать, и правда, что Витькин отец похож был на него.

Много лет прошло, как матери не стало, и Витька стал забывать её.

И получается, что прошлого-то не было вовсе, так, одни обрывки воспоминаний – и всё на этом. Но всё равно – что-то да остаётся.

Он частенько вспоминал, как с бабкой Матрёной картошку сажал. То в одну ямку сразу две штуки бросит, то вообще мимо пройдёт, а сам ногой старается засыпать, чтобы бабка Матрёна не заметила, а она заметила, сломила ветку и навжикала ему. Нет, не больно, а смешно было. Она лупит, а он смеётся. Она ещё сильнее вжикает, а он громче заливается. Так и отпустила его.

Посидела, посмотрела на него и тоже затряслась в мелком смешке, лишь морщинки разбежались возле глаз. Так и сажали картошку, то