Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

А в конце огорода, когда всё посадили, бабка Матрёна напекла картоху. Ух, до чего вкусная была! До сих пор вкус помнит. Но самое интересное, что в тот год картошки уродилось – уйма, как никогда, сказала бабка Матрёна. Наверное, смех подействовал…

Витька Орлёнок вздохнул. Н-да… Это было давно, а сейчас вернулся в родную Васильевку и растерялся. Нет, скорее всего, отвык за долгие годы от этой жизни. Ночами снилась деревня, а приехал – и места себе не может найти. Людей опасается. Не знает, как его встретят. Ну, понятно, что не хлебом с солью, не очень-то и рады будут. Да и кому радоваться, если никого не осталось…

Потоптавшись, он вытащил рубашку. Сбросил одежду, в которой приехал. Переоделся. Постоял, осматриваясь, потом сунул бутылку в карман и огородами подался на кладбище. Слово дал себе, когда вернётся, на мазарки сходит, бабку Матрёну и родителей проведает…

Долго пробыл Витька Орлёнок возле могилок. Раньше бывал, но с бабкой Матрёной. Не любил сюда ходить. Здесь мрачно даже в солнечный день. Могилки между берёзами, а кроны широкие, солнце закрывают, и поэтому на кладбище всегда был зелёный полумрак. И среди этого полумрака он заметил несколько журавлей, которые стояли, не шелохнувшись, словно часовые. Витька не стал отгонять их. Он уже слышал историю, будто в журавлей переселяются души солдатские. Так и будут они жить – мертвые, рядом с живыми. Так и станут курлыкать протяжно и печально…

Он потоптался возле заросших и провалившихся могилок. Поглядел на другие, как у них сделано. Скинул рубаху и принялся наводить порядок. Пока траву повыдирал, пока землю притащил да подправил, глядит, солнце в зените, а он и не заметил. Всё переделал, осталось лишь оградки да памятники покрасить – и всё на этом. И бабке Матрёне нужно памятник поставить. Крест подгнил, едва держится. А у матери и отца даже фотографий нет. И Витька решил, что заберёт со стены снимок матери и фотографию Сталина, съездит в ателье и закажет снимки на памятники и таблички сделает. Негоже, что они в безликих превратились…

Домой отправился и не смог пересилить себя. Не пошёл деревней, где много любопытных глаз, а завернул к речке. Скинул одежду. Поёживаясь, шагнул в воду. Охнул, скрывшись с головой. Вынырнул, отфыркиваясь, и саженками поплыл на другую сторону, как в детстве делал. Там была песчаная коса. Выбрался. Вздрагивая от холода, долго лежал на песке, подставляя под солнечные лучи худое синюшное от холода и наколок тело.

Лежал, о чём-то думая. Редкий раз вздрагивал, когда доносился чей-нибудь крик или гавкали собаки, а потом снова прижимался к тёплому песку, поглядывая по сторонам. Хорошо тут, как в детстве.

Давно было. Так давно, что уж забыл многое, а всё равно память возвращает туда, хочет он этого или не хочет. Казалось, не было детства, мало светлых дней и событий, а всё равно тепло разливается в душе, когда вспоминает. И сейчас из этих прожитых лет смешными кажутся ссоры и драки с пацанами.

Он переплыл обратно. Натянул на мокрое тело одежду. Взглянул на солнце и зажмурился. Хорошо-то как! Донеслись детские голоса. Витька хотел было уйти, но раздумал. Немного отошёл в сторону, чтобы не мешать, уселся на краю обрыва, закурил и стал смотреть, как пацаны купались, о чём-то спорили, и не обходилось без подзатыльников. Гляди ж ты, как в нашем детстве, закрутил головой Орлёнок. Ничуть не изменилось. Всё так же, как в прошлом, и даже журавли будто не улетали. Словно одни и те же кружатся над ними…

Неподалёку взбрыкнул бело-рыжий телёнок и помчался по вытоптанному кругу на привязи. А Витька помнил, что у них даже козы не было. Бабка Матрёна болела. Ноги не шагали, как она говорила, и поэтому держала всего с десяток кур. А молочко, чтобы чай забелить, соседи приносили. А много ль нужно двоим-то? Всего ничего.

Весна наступала, и Витька с пацанами переходил на подножный корм, как они смеялись. А ещё рыбу ловили. Пескариков или вьюнков с палец наловят и над костром жарят. Несоленые, но вкусные – страсть! А там ягоды и грибы начинались. Яблоки созрели, и картошка появилась. Правда, зимой туговато было. Одежда старенькая. Дыра на дыре, валенки шиты-перешиты, и рукава почти до локтей, но не жаловался, словно так и должно быть. Гляди ж ты, а говорил, что детства не было.

И Витька усмехнулся. Было. Какое-никакое, но было детство. А что по лагерям пошёл, так, видать, не по тем ступеням шагал, не через те пороги переступал, но всё равно, что бы ни случалось, всегда оставался человеком – это главное…

Уже на подходе к дому Витька увидел, что по двору ходит участковый. Видать, его дожидается. Орлёнок нахмурился. Зыркнул по сторонам. Никого не видно. Заскрипел калиткой. Уселся на ступеньку, достал мятую пачку дешёвых сигарет и закурил.

– Здоров был, – сказал участковый, снял фуражку и вытер вспотевший лоб. – Я уж заждался. Говорят, видели тебя. Пришёл, а тебя нет. Уже умызнул. Опять отмечаешь освобождение?

– Здоров, Петрович, – буркнул Витька старому участковому. – Я уж думал, тебя давно на пенсию списали. Сидишь дома и курочек разводишь, огурчики-помидорчики выращиваешь, и люди радуются, что самогонку не отнимаешь и плешь не проедаешь, а тебе всё неймётся. Что тебя принесло?

– Не ворчи. Мне ещё рано на пенсию. Не всех на путь истинный наставил, – устало сказал Петрович и достал папку. – Приехал, а кто отмечаться будет, а? – и тут же вздохнул, взглянув на старый дом и захламленный двор. – Эх, жаль, что бабка Матрёна не дождалась тебя. Всё убивалась, как ты станешь жить. Мы за домом присматривали, чтобы никто не сунулся. Она ждала тебя. Каждый день возле двора сидела и на дорогу смотрела. Ждала…

– На кладбище был, – не поднимая головы, сказал Витька. – На могилки ходил. Некому присматривать. Пока убрался, пока порядок навёл – время пролетело, и не заметил. А потом на речку завернул. Искупался. Не поверишь, Петрович, словно в детстве побывал. На душе легче стало, когда родных журавушек увидел. Во сне приходили они, разговаривал с ними, и сейчас помахал им – поздоровался, а они курлычат в ответ, тоже здороваются…

Вскинулся, сказал восторженно, а потом сник, закурил и замолчал, посматривая в даль. Наверное, детство вспоминал, а может, свою непутёвую жизнь…

Участковый взглянул искоса, но промолчал.

Где-то зашумел трактор. Протарахтел мотоцикл. Промчалась стайка мальчишек. Наверное, играют. Старуха в юбке до пят, в тёплой безрукавке и в тёплом платке, опираясь