Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

ты что, – перебивая её, воскликнула молодуха. – Мне мамка про него рассказывала. Тот ещё бандюга, оказывается! Бабоньки, как жить-то будем, а? Надо участковому сказать, чтобы выселили его или снова посадили. Там его место, на нарах, а не в деревне. Ох, бабоньки, бандит объявился! Теперь ни днём, ни ночью покоя не будет. Начнёт вихлять по Васильевке, всё высматривать да вынюхивать, а за пазухой ножик спрятан. Придётся все двери на запоры закрывать. Детей на улицу не выпустишь, да и сами без нужды со двора не выйдем. А ежли Витьку Орлёнка не прогнать, получается, он начнёт свои законы устанавливать в деревне. Превратит всех в кур-несушек. И будем ему золотые яйца нести, а слово против скажешь, сразу голову с плеч снимет. Ой, мамочка моя! Погибель пришла…

И она прикрыла рот ладонями.

– Дура, как есть – дура! – махнула рукой тётка Зоя, подхватила хозяйственную сумку и стала спускаться по выщербленным ступенькам. – Записали в убивцы… Не разобрались, уже гоните из деревни. Совесть поимейте! Вы своими дурными бошками подумайте, куда Витьке Орлёнку податься, как не в родную Васильевку. Это ж его родина. Здесь он родился. На мазарках его мамка с отцом лежат и бабка Матрёна с дедом Назаром. Он же человек, а не собака бродячая. Один на белом свете остался. Дай бог, чтобы наконец-то зажил по-человечески, а не так, как судьба распоряжалась – по тюрьмам да лагерям мотался. Не трогайте его, не лезьте к нему в душу. И так она заплёвана, дальше некуда…

И направилась по улице, всё ещё бормоча что-то под нос…

Витька Орлёнок добрался до деревни поздним вечером. Присел на вершине холма. Сидел и курил, посматривая на Васильевку. Давно не был. Кое-где зажглись огни. Пятнышками света освещены окна. Улица в вечерних сумерках. Лишь возле правления и клуба горят фонари.

Изредка доносился лай собак. Там мукнула корова, а в той стороне овечки проблеяли. Видать, потерялись. Витька сидел на холме и не знал, для чего он приехал. Казалось, ничего не связывает его с деревней. Ему сообщили, что бабка Матрёна давно уж померла, а кроме неё, больше никаких родственников не осталось. Один как перст, один в жизни, так и по жизни. Для чего приехал, что оставил здесь, где ему не рады, – он не знал…

Витька тенью промелькнул по проулкам, добираясь до дома бабки Матрёны. Изредка останавливался, когда слышал чьи-нибудь голоса. Пережидал, а потом снова пускался в путь.

И тут же себя ругал, что прячется от людей. Он же домой вернулся. Он же ничего не своровал, никого не ограбил, а вернулся, и нечего скрываться, от всех прятаться. Да, правда, нечего… А пересилить себя не мог. Жизнь сделала таким. Чем меньше доверяешь, тем дольше проживёшь, как говорится. Наверное, так оно и есть…

Годы по тюрьмам и зонам многому научили. И учителя хорошие попадались. Там ему было легче, а на воле он растерялся. Там всё и все были знакомы, там за каждым словом следишь, за каждым взглядом, и у каждого было своё определённое место, свой уровень жизни. В тех местах был порядок, а здесь…

Он вздохнул. А здесь другая жизнь, более жестокая, как ему казалось, потому что законами крутят, как хотят, прав тот, у кого больше прав, и поэтому свобода была непонятной для него…

Витька Орлёнок подошёл к дому. Распахнул калитку, казалось, скрип услышала вся деревня. Поднялся на крыльцо, потоптался возле закрытой двери, сунул руку в щель над дверью, там обычно лежал ключ. Гляди ж ты, и сейчас на месте, словно бабка Матрёна до сих пор ждала его. Вытащил ключ. Покрутил в руках, а войти в пустой дом не решился, где его никто не ждёт. Закурил, прислушиваясь к вечерним звукам.

У соседей зажелтело окно. Видать, кто-то зашёл в горницу. Потом вспыхнула лампа над входом, тускло освещая двор, и на крыльце появился тёмный силуэт. Наверное, в сарай или в баню пошли. Орлёнок пригнулся, чтобы его не заметили. И тут же чертыхнулся. Домой вернулся, а сам не хочет, чтобы его видели. Дождался, когда затихли шаги, и уселся на скрипучее крыльцо. Уселся, и закрутились бесконечные мысли в голове…

Как-то раньше не задумывался про эту жизнь. Делал, что хотел. Брал, что хотел. А сажали, так не расстраивался. Везде люди, и в тюрьме – тоже. Многое повидал, пока был за решёткой. И всегда оставался человеком. Так научили ещё с малолетки, когда он первый раз загремел за колючую проволоку. Жестокая школа – эта малолетка, но учителя хорошие попались.

Научили, чтобы при любых обстоятельствах нужно оставаться человеком. И он, что бы ни случалось, оставался. Потому что знал, если сорвётся, если не удержит себя в руках, значит, будет плохо всем, а в первую очередь – ему. Ну, а то, что, вернувшись, он начинал отмечать освобождение, так каждый через это проходил.

Свобода… К ней стремишься за колючей проволокой, а выйдешь на волю и теряешься, потому что перед тобой другая жизнь идёт и люди не такие, какие раньше были. И поэтому не знаешь, что делать, чем заняться. Не знаешь, кому нужен, да и нужен ли вообще…

И здесь-то начинаешь пить. От растерянности, что попадаешь в знакомо-незнакомый мир, о котором мечтал, но в то же время от которого отвыкаешь за долгие годы отсидки. И теряешься. И поэтому недалеко тот порог, через который переступить легче лёгкого, и снова для тебя весь мир сузится до размеров камеры или зоны. И не каждый сможет выжить в этом свободном мире, где потеряться проще простого, да и сгинуть легче лёгкого. И Витька Орлёнок вернулся и не знал, что его ждёт на свободе…

Светало, когда он поднялся. Подхватил сумку и, потоптавшись, всё же открыл дверь и шагнул во тьму. У родины много запахов, но самые лучшие – в доме. И сразу потянуло сыростью, но в то же время сквозь неё пробились запахи чеснока и лука, едва уловимые запахи разноцветья: душица и смородина, иван-чай и берёзовый лист, и ещё чем-то пахнуло, вроде знакомым, но в то же время уже подзабытым.

Витька Орлёнок стоял в темноте и вдыхал. И казалось, надышаться не мог, а потом шагнул и уткнулся лицом в фуфайку – её, многострадальную, ни с чем не спутаешь, а рядом жестяно громыхнул брезентовый плащ и ещё какая-то раздергайка. И под ногами ворох всякой обуви: стоптанные сапоги и ботинки, а вот обрезанные валенки – топтыши – это от бабы Матрёны остались, мягко