Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

Осень на дворе. Колины березки скинули листву. Рябинки в ярком наряде, а гроздья вообще полыхают. Издалека заметны. И дожди зарядили. Затянуло небо низкими тяжелыми тучами. Того и гляди, за крыши будут цепляться. Сыплет и сыплет морось, скрывая округу в туманной дымке. На улицу нос не высунешь. Зябко. Тока и выходишь, что по нужде – и все на этом. Никуда не пойдешь. Раскиселило дороги, тропки размыло. Ни пройти, ни проехать. А ночью разведрило.

Днем потеплело. Небо яркое. Взглянешь – и глазам больно. А по небу редкие облака плывут. Даже не плывут, а едва движутся. Природа решила напоследок побаловать людей. Солнце проглянуло. Лишь низовой ветер, баловник, старался в каждую щелку скользнуть, и тогда знобило, заставляя укутываться в теплую безрукавку.

Надоело в избе колготиться. Который уж день носа не высовывал. Чай попил. Всё выглядывал в окошко, не натянуло ли тучи, ан нет, небо чистое, словно умытое. Простенький супец с вермишелькой сварганил. Старые газеты полистал. В окошко посмотрел. Не выдержал. Набросил безрукавку и подался на двор.

Дядька Ефим взглянул на чистое небо. Господи, хорошо-то как! Синее небо, с которого доносились крики журавлей, что там и сям виднелись. И кружили они над округой, и курлыкали, о себе напоминая… Последнее время обложные тучи нависали над Васильевкой, прижимая к холодной и сырой земле. Взглянешь, и казалось, вот-вот за крыши тучи заденут. Морось сыпала с утра и до вечера, а сейчас…

Сейчас тепло. Дядька Ефим поднял голову, взглянул на яркое осеннее солнце и не удержался, чихнул. Огляделся. Хотел было взяться за лопату, по осени всегда работа найдется, здесь подкопать, тут вскопать, а там засыпать, но потом махнул рукой, вышел за калитку, присел на лавку, прислонившись к забору, снова взгляд на солнце и притих, закрыв глаза. Грелся…

* * *

– Петрович, держись! – не сказал, а протяжно закричал Семен, когда увидел, что рядом с командиром отделения, его дружком, взорвалась мина и его отбросило в сторону. И Петрович упал, неуклюже подвернув руку, и не шевелился. – Держись, командир! Не из таких переделок выбирались. Сейчас вытащу…

Семен кинулся к нему. Осталось немного, всего два-три шага, и тут яркая вспышка перед глазами, он словно в стену ткнулся, рванула боль в ногах и груди, аж в глазах свет померк, и вздыбилась черная земля перед ним, и Семена швырнуло в сторону…

Семен упал не на землю, всю иссеченную осколками от мин и снарядов, он свалился на щелястый пол и протяжно застонал, пытаясь одной рукой зажать рваную рану на боку, а другой рукой дотянуться до ступни, которая была словно в огне, а вторую вывернуло и он никак не мог ее поправить. Застонал и открыл глаза, закрутил головой, не понимая, где находится. И снова огнем полыхнуло в груди и ногах, аж дыхание перехватило. Семен заскрипел зубами – протяжно, громко и знобко…

– Семушка, миленький, успокойся, – откуда-то из ночной тьмы донесся голос жены, она присела рядом и прижала его голову к груди и принялась раскачиваться, словно младенца убаюкивала. – Опять война приснилась? Снова своих дружков повстречал? Господи, когда же это закончится? Война давным-давно закончилась, а ты до сих пор воюешь!

Она замолчала, но плечи ее дрогнули.

Семен понял, жена заплакала. И сколько этих слез пролила ночами – одному богу известно, а сколько еще будет – ничем не измерить…

– Наверное, до последнего своего часа буду воевать, – глухо сказал он и знобко передернул плечами, словно замерз. – Так и ходят дружки каждый раз. Стоят и смотрят на меня, словно сказать хотят, но молчат. Живу с той поры и мучаюсь. И дружков не могу отпустить, и близким покоя не даю…

Сказал Семен и замолчал.

Молчала и жена.

Они долго просидели возле кровати. Потом Семен вздохнул и зашевелился, пытаясь подняться. Ступни не было. Он в том бою потерял ее, а вторую изуродовало, что едва ходил, когда все дружки полегли. Нет, не полегли, они журавушками в небо взмыли и полетели во родные места, чтобы они, погибшие, жили рядом с живыми. Но все равно почти каждую ночь прилетают к Семену и душу его тревожат, а сами молчат…

– Ладно, Валентина, ложись спать, – он взгромоздился на кровать, но не стал ложиться, а остался сидеть. – Поспи чуток, если получится. Извини меня. Сама понимаешь…

– А ты что не ложишься? – Жена поднялась. В ночи была видна лишь светлая ночнушка, да изредка край луны заглядывал в окно, то и дело скрываясь за облаками. – Так и будешь сидеть?

– Да, наверное, снова до утра буду таращить глаза, – протяжно вздохнул он и зашарил по табуретке, что стояла возле кровати. Зашуршала пачка, чиркнула спичка, на мгновение, осветив уставшее морщинистое лицо, и погасла, лишь огонек папироски засветился, и запахло едучим дымом. – Иди, ложись, а я покурю.

И быстро, коротко запыхал.

– Ты бы курил поменьше, – сказала жена и зашлепала в соседнюю комнату. – Врачи ругаются. Сердчишко едва трепыхается, а ты смолишь одну за другой. Нельзя же так, Сём. Себя пожалел бы, да и меня – тоже…

Валентина протяжно зевнула, передернула плечами, заскрипела половицами, потом кроватью и затихла. Может, прислушивалась к покашливанию Семена, а может, задремала…

Семен долго сидел на кровати. Курил. Вспоминал дружков. Хотелось спать, но опасался, что закроет глаза, а они снова явятся к нему и будут смотреть, словно о чем-то спрашивая…

Серые предутренние сумерки за окном. Сначала нерешительно, потом все смелее защелкал соловей. Следом второй отозвался. И третий. Глядя на них, и остальные принялись выводить такие рулады, что Семен только головой покачивал, слушая птиц.

Май за окном. И тогда был май. А еще была переправа, где некоторые не добрались до берега, который нужно было удержать до прихода основных сил. Так же серели сумерки. И они, молодые еще, только Петрович был на десяток лет постарше, но все звали по отчеству. Заслужил. Они загодя начали готовиться к переправе. Несколько дней наблюдали за врагом, а ночами пытались прощупать дно реки. Петрович сам проверял плот, на котором они будут переправляться. Крепкий плот получился, надежный, лишь бы прямого попадания не было…

Слышно было, как за окном прошумела машина. Донеслись голоса. А вдалеке затрезвонил трамвай. Люди на смену торопятся. Праздник ли, выходной ли, а им все одинаково. Так и на фронте было. Там работа без выходных. Хорошо, если отводили на отдых. Тогда можно было помыться и постираться. Но такие