Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

на клюку, остановилась напротив, приложила ладонь к глазам, долго смотрела на них, хотела было открыть калитку, но раздумала, лишь головой покачала, здороваясь, поправила платок и неторопливо зашагала по узкой заросшей тропке.

А Витька Орлёнок продолжал сидеть и смотреть вдаль. Отсюда, с пригорка, где стоял Матрёнин дом, хорошо было видно окрестности, над которыми там и сям мелькали журавли.

– Что молчишь-то? – толкнул локтем участковый. – Зову, зову, а он не шевелится. Ты, случаем, не выпил?

И подозрительно повёл носом, принюхиваясь.

– На могилках выпил, – вздрогнув, сказал Витька. – Немного. Бабку Матрёну и родителей помянул. Думаю, памятник нужно поставить. Крест совсем повалился…

– А что-нибудь кушал сегодня? – неожиданно сказал участковый. – В пустой дом приехал.

Витька пожал плечами. Он не привык много есть.

– Ладно, помогу. Не отмахивайся, не в лагере. Ишь ты, сразу взъерепенился, с ментами дело не имеешь! Гляньте на него, какой гордый. И, правда, весь в отца пошёл – этой гордостью. Здесь свои законы – деревенские. Поможем всем миром, и не трепыхайся. Выделю мешок картошки и ещё чего-нибудь соображу. К вечеру подвезём. К Ефиму Фадееву загляну, к Шаргуновым – они корову держат. Они что-нибудь принесут. На первое время хватит, а там что-нибудь придумаем, – хлопнул по колену Петрович. – Ну, а как жить собираешься? Опять за старое возьмёшься? Пора бы остепениться…

– Как жить буду… – Орлёнок пожал плечами. – Наверное, по-людски, если примут в деревне, – задумавшись, сказал он, всматриваясь в даль, а потом ткнул пальцем. – Глянь, Петрович, как черёмуха цветёт, а запах, аж дух захватывает. Эх, красота! Ночами снилась…

И опять плечи поникли.

– Примут деревенские, – вздохнул участковый. – Никуда не денутся. Всё от тебя зависит. Человеком будь, а не…

Он замолчал и, приложив широкую ладонь к глазам, посмотрел вдаль. Повсюду, куда ни глянь, над домами повисли черёмуховые облака и запах, аж дух захватывало. И росли березки – светлые, чистые. Посмотришь – и душа радуется. А над двором кружилась стая голубей…

…И непроизвольно вздохнул дядька Ефим, вспоминая непутевого Витьку. В прошлом году, по весне, когда вовсю расцвела черемуха, Витьки Орленка не стало.

Нет, не сгинул в лагерях. Он после последней отсидки завязал, как говорится. С Танькой Рощиной сошелся. Гордая она, неприступная, а все же шагнула ему навстречу. Радовался, что семья у него, а виду не показывал. Понемногу стал к нормальной жизни привыкать, как все люди живут. Было видно, радовался Орленок. Наконец, и ему счастье улыбнулось.

Своим стал в деревне. В мастерские устроился. Любой механизм с закрытыми глазами разбирал и собирал. Цены ему не было. И людей не сторонился. Наоборот, к ним тянулся. Бывало, к дядьке Ефиму заходил. Посидят, покурят, помолчат, и он уходил. Вот и весь разговор.

С другой стороны, зачем нужны слова, если души тянутся друг к другу. Орленок вроде молодой, а навидался столько в жизни, что врагу не пожелаешь. И дядька Ефим с малых лет сиротой остался. Не знал, почему Орленок к нему потянулся. Может, деда Назара напомнил, который тоже на войне был и вернулся весь израненный и умер, не успев понянчиться с дочкой.

А может, души родственные… Ему жить и жить, но лагеря бесследно не проходят. Заболел. А когда вовсю зацвела черемуха по деревне, не стало его. Помер. Всей деревней хоронили. Бабы плакали. Мужики украдкой вытирали глаза. Не просто Витьку Орлёнка приняли в деревне, он своим стал, и душами к нему прикипели. А теперь плачут…

Так и положили рядом с бабкой Матреной и дедом Назаром, с матерью и отцом – заезжим красавцем. Всех смертушка собрала в одном месте. Так и лежат они рядышком…

* * *

Ночью разведрило. Дядька Ефим проснулся от тишины. Долго лежал, прислушиваясь. Звенящая тишина. Ворохнулось сердце в сплошной тьме. Вдруг показалось, снова очутился под завалом. Сколько лет прошло после войны, а до сих пор не может находиться в полной темноте. Пусть лампадка горит или огарышек свечи, но лишь бы мелькало. Свет – это жизнь. А очнется в полной тьме, и начинает сердце бухать в груди, снова перед глазами встает завал – эта каменная домовина, куда он попал в одном из городов, когда шли в наступление.

Сутки провел под каменными глыбами, пока его не разыскали. Сутки без движения. Ни вправо, ни влево. Тьма – глаз выколишь. Домовина, да и только. Ладно, откуда-то воздух поступал. Видать, сквозь щелки пробивался. И лежал он, думая и вспоминая обо всем. Вся жизнь перед глазами прошла. От тишины в ушах звенело.

А может, контузило, и поэтому ничего не слышал. Только звон стоял в ушах. И лежал, облизывая сухим шершавым языком потрескавшиеся губы. Уж было отчаялся. Все, вот здесь и будет моя могилка, думалось Ефиму. Бой откатился, и рота уже далеко ушла от этого места. А он лежит. Живой и здоровый, как ему казалось, только ни рукой, ни ногой не может пошевелить.

К смерти готовился. Не умел молиться, а тут просить стал боженьку, пусть даст смертушку легкую, а не мучительную, как сейчас. Долго разговаривал с боженькой. Про Марийку говорил, что не успели нажиться, не успели вдоволь налюбиться. А если он помрет в каменной домовине, его Марийка даже не узнает, что с ним случилось. Бумажку пришлют, что пропал без вести – и всё на этом.

Ведь никто не видел, что с ним произошло. А ему нужно, он обязан дойти до Берлина, и должен вернуться к Марийке своей, вернуться. Но видать, боженька услышал его просьбы или неумелые молитвы, но смилостивился над ним. Помощь пришла. Неожиданно. Танком задели каменные глыбы. И открылся гроб, в котором его замуровало взрывной волной. Всего лишь чуточку, сантиметра два или три, но этого хватило, чтобы он духом воспрял. Хотел было крикнуть, а голоса как не бывало. Хрипит – и всё тут! И шевельнуться не получается. А откуда-то голоса стали доноситься, и снова танк взревел.

Не хватало, чтобы свой танк раздавил, подумалось Ефиму, и он заелозил. Едва смог просунуть пальцы в небольшую щелку и все пытался ими пошевелить. Заметили. Разобрали завал. Вытащили его на свет божий. А ноги не держат. Упал. Снова подняли. Прислонили к стенке. Сполз по ней, а сам повторял и повторял: «Братцы, братцы, братцы…»

Сунули фляжку. Закашлялся. Спиртом угостили. Потом флягу с водой. Напиться не мог. И насмотреться не мог на родные солдатские лица. Музыкой казалась человеческая речь. Вот здесь-то он испугался по-настоящему, представив свою смертушку. Но видать, рано ему было умирать. Нужно дальше воевать. Немного осталось. Границу