Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

У, как за окном заливается соловей! Слушаешь, и душа радуется. И Семен радовался невзрачной птичке, когда среди войны, перед началом боя среди насквозь простреливаемого кустарника, от которого осталось почти одно название, вдруг в тишине защелкал соловей. И это было так неожиданно, что многие солдаты притихли, слушая, как заливался соловей. Вот с той поры Семен всякий раз по весне слушал и радовался, словно старого знакомца встретил…

– Ну что ты колобродишь всю ночь? – заворчала Валентина, когда он на костылях пошлепал на кухню. – Накурил, хоть топор вешай! Дождешься, врачу пожалуюсь. Они давно на тебя зуб точат. Пусть тебя в больницу определят. Там не забалуешь!

И принялась ворчать…

– Я на две жизни вперед належался в госпиталях, – буркнул он и скрылся на кухне. – Сама знаешь, что не усну, что зазря ворчать. А ты поспи еще чуток, пока время есть.

Семен чай вскипятил. Горка хлеба. Масло в масленке на столе. Крупно накромсал плавленый сырок. Второй покрутил, но раздумал и сунул в холодильник. Пара яиц в ковшике. Карамельки в вазочке, а рядом несколько печенюшек. Оглянулся. Тишина в квартире. Протяжно закашлял. И снова прислушался к скрипу кровати. Кашель, как знак, что пора завтракать.

Приглаживая влажные, подернутые сединой волосы, на кухне появилась Валентина. Зевнула. Не выспалась из-за него. Хотя это «не выспалось» может повторяться чуть ли не каждый день. Посмотрит фильм или послушает песни военных лет и все – опять в атаку пойдет во сне или дружки проведают. И снова услышит артподготовку, и будет перед глазами переправа и тот самый бой за нее. И опять закружатся перед ним дружки-журавушки или будут стоять и смотреть на него – мертвые рядом с живым. У него сединой, словно пеплом подернуло волоса, а они все такие же молодые, и даже Петрович, который был старше их на десяток лет, сейчас тоже молоденький, но серьезный – страсть!

– Что хмурной, Семен? – вскинула на него глаза Валентина и принялась намазывать хлеб маслом, потом взглянула на сыр. – Ну и накромсал! Ты бы сразу на две половинки разрезал и не мучился. Все равно жевать.

Сказала и засмеялась.

– Сегодня же дата, как погибли ребятки. Помянуть бы, да не с кем, – вздохнул Семен. – Сейчас схожу на набережную в парк. Посижу возле памятника, где всех похоронили в общей могиле, кто погиб за переправу в те страшные дни. Постою возле имен, что выбиты на плитах. С каждым поздороваюсь и поговорю. Там и мое имя могло быть, но я живой, а они в сырой земле. Глядишь, еще какой-нибудь ветеран подойдет. Ну, ежели подойдет… Тогда своих повспоминаем, хотя я и так не забываю, и они душу тревожат всякий раз. Наши фронтовые выпьем и разойдемся в разные стороны. А получится ли встретиться на следующий год – неизвестно. Каждый год уходят солдаты в свой последний бой. И ложатся в сырую землю, чтобы журавушками подняться в синь небесную, – он помолчал, потом вскинулся. – Ты купила цветы?

С грохотом упал костыль, когда он развернулся к жене. Склонился и снова приставил к стене.

– Я тюльпаны взяла, – сказала она. – К бабке Фене заглянула. В магазинах хоть шаром покати. Не то что астры, даже каллы разобрали. Пришлось к бабке Фене заходить. Она цветами торгует. Взяла две парочки. А куда больше-то? И этих хватит, чтобы помянуть. К памятнику положишь да возле списка погибших. Ты, Семен, кушай. Не сиди сиднем. Пока проходишь, уж давно обед пролетит. Кушай…

И она принялась завтракать.

– Не хочется кушать, – нахмурился он и незаметно принялся потирать грудь, но заметив, что жена смотрит, сказал: – И болит всё. К непогоде, что ли? Раны саднят…

– Собираешься, а сам бы подумал, а если по дороге прихватит? – она пробубнила. – Как в прошлом году? Ладно, народ был. Помогли. «Скорую» вызвали. У нас возраст такой, что лекарства с собой нужно носить. Не одно, так другое прихватит…

– Ничего со мной не случится, – исподлобья взглянул Семен. – Я с костылями пойду. Неудобно, зато надежнее. Ничего, доберусь. Протез не стану одевать. Культю натирает и другая нога покоя не дает, да и ходить неудобно. Шлеп-топ! Шлеп-топ! Ай, костыли надежнее!

Он махнул рукой, взял кружку, а пил чай только из кружки, и шумно отхлебнул и сидел, прислушивался, как вовсю пели соловьи за окном.

– О, как разоряются! – даже Валентина это заметила. – К дождю, что ли?

– К радости, – буркнул Семен и уж в который раз принялся рассказывать ей, как перед боем они слушали пение соловья. – Радость была на душе, что жива пичужка малая, что не погибла под обстрелом, что никакая война ей не страшна. Соловей, что ни говори, все же русская птичка. Раз он не погиб, значит, и мы выстоим. Все солдаты слушали. И выстояли, удержали переправу, пока саперы наводили понтоны для основных сил. Правда, я уже не видел этого…

Сказал, замолчал и нахмурился. Видать, опять вспоминал эту проклятущую войну…

Валентина о чем-то задумалась. Посматривала в окно, где заливались соловьи, мельком взгляд на мужа и снова на куст, где вовсю пели соловьи.

– Ты говоришь, что радовались перед боем, когда услышали соловья, – чуть медленно сказала она. – А помнишь госпиталь, когда я впервые вывела тебя на улицу? Тогда соловьев уже не было. Помню, стайка воробьев копошилась в пыли возле нас. А в небесах курлыкушки летели. Много – страсть! А ты сидел на лавке, взглянул на журавлиный клин, которому концуа и края не было, прислушался к курлыканью, аж в лице изменился, потом на осеннее солнце посмотрел, сам жмуришься, а на глазах слезы. Может, курлыкушек увидел и печаль на сердце появилась, или солнышко ослепило, а может, от радости, что живым остался. Врачи уж не надеялись, что вытащат тебя с того света. Весь бок разворочен, торчат ребра переломанные, легкое проткнуто, и сердечко на виду трепыхается. Медленно так, с перебоями. Думали, не жилец, потому что с таким ранением не выжить. А ты выкарабкался. Сидишь, лицо к солнцу, а у самого слезинки на щеках…

Она опять повторила это.

Семен сконфуженно закряхтел.

– Это солнце виновато, – буркнул он. – Почитай, с весны не видел его. Скока в беспамятстве провалялся, а очнулся, в палате всего одно окно, да и то под потолком. Так и лежал, ждал, когда вчистую спишут. Кому корявый да безногий на фронте нужен? Отвоевался, как сказал врач, и принялся готовить на