Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

Плоты до середины добрались, когда раздались первые разрывы снарядов и Семен увидел столбы воды, а затем и как разлетались плоты от точных попаданий. Ладно, Петрович велел всем привязаться, чтобы не смыло взрывной волной, да и в живых больше шансов остаться. Добрались до берега. Впереди уже шел бой, а позади через реку еще и еще переправлялись солдаты и сразу шли в атаку. И они кинулись туда, а вслед за ними приставали уцелевшие плоты, и солдаты выбивали фашистов с позиций и шли дальше, не давая врагу опомниться. Нужно было продержаться всего ничего – каких-то несколько часов, и подойдут основные силы, а потом только вперед и вперед, но сначала нужно удержать переправу…

– Солдатик, миленький, потерпи, – первое, что услышал Семен, когда очнулся и увидел, как его вытаскивала какая-то девчушка на плащ-палатке. – Я уж думала, ты помер. Весь бок разворотило, и ступни нет. Мимо проползла, а тут стон услышала. Оглянулась, а ты шевельнулся. Потерпи, миленький. Дотащу до берега, а там в госпиталь определят. Потерпи…

И Семен снова потерял сознание.

Очнулся в госпитале, когда над ним ворожили врачи. И снова терял сознание. И опять приходил в себя, и пытался облизнуть сухие губы, а медсестра качала головой и влажным кусочком бинта промакивала губы. Он лежал на столе, а перед глазами был бой и на глазах падали солдаты. И Петрович, успевший подобраться к доту и забросить в него связку гранат, но и он упал. И тут кинулся Семен к нему, чтобы оттащить в сторонку, и не успел. Взметнулась земля перед глазами, когда рядом разорвалась мина, и он упал навзничь. Больно резанула небесная синева, и наступила тьма, и где-то в вышине доносились печальные крики журавушек, что летели ко родным местам…

Долгие месяцы в госпитале. И первый выход в свет. На лавочку возле госпиталя. Осень. Солнце яркое, но уже не греет. А из-под небес донеслось курлыканье, словно журавушки видели его и звали за собой.

– Ну, как же я полечу за вами с одной ногой и другой искалеченной? – сказал он. – Я даже от земли не смогу оттолкнуться, да и крыльев нет, чтобы взлететь. Эх, ребятки-ребятки… Сам мучаюсь и вас не могу отпустить. Вот здесь вы у меня, вот тут!..

Семен постучал по груди и поморщился. Огнем полыхнуло внутри, он даже дыхание затаил, а потом медленно выдохнул, когда стало полегче.

Он опять поднял голову, пытаясь увидеть их в яркой синеве. Прищурился, а слезинка по щеке скользнула. Он словно не журавушек услышал, а голоса дружков, что погибли в том бою. И Семён сидел с закрытыми глазами, плечи вздрагивали, словно зябко стало на осеннем ветру, а из закрытых глаз нет-нет да и скатится слезинка…

– А почему у вас медаль помята? – Неожиданно рядом с ним раздался голос, и он увидел, как мальчишка стоял и осторожно трогал его награду. – А почему у вас всего одна медалька и та измята, а у других много. Я сам видел!

– И у меня есть награды, – усмехнулся Семен. – Я не нощу их. Тяжелые. А эта самая ценная для меня. Потому что спасла мне жизнь. Видишь след от пули? Сюда попала, а медаль спасла. Если бы не она, и меня бы не было.

– А-а-а, – протянул мальчишка, развернулся и помчался к матери, которая стояла возле памятника. – Мам, это в него пуля попала. И медалей много. И в ногу, наверное, пуля попала и оторвала ее. Правда, мам?

– От неугомонный! – всплеснула руками мать и оглянулась на Семена. – Вы уж извините его. Любопытный. Всё ему нужно знать.

– Ну и правильно, – кивнул головой Семен и вздохнул, взглянув на мальца. – Ничего, все правильно.

У них с Валентиной не было своих детей. Война не дала. Обоим досталось по самые ноздри. Она в любую погоду вытаскивала раненых с поля боя. По грязи, по воде и снегу, по морозу тащила их, лишь бы спасти. Там и оставила своих детей. И Семену не меньше досталось. Бок разворотило, ребра переломало. Заштопали. Вроде мужик, а детей не было. Потом взяли приемного. На улице подобрали, словно щенка малого. Сидел, а сам худущий – страсть! Взяли. Отмыли. Вшей вывели. Подстригли. Чистенький, светленький. Все жался к ним, словно защиту искал. А потом мать нашлась. Мать потеряла его на станции, когда бомбежка была. И все же она верила, что разыщет его. И нашла. Он увидел мать, как кинулся к ней, вцепился и не отпускает. Все плакали. И Семен плакал. Уехал мальчуган с матерью. Первое время слали весточки, а потом письма перестали приходить. Они несколько раз посылали запросы, но приходил ответ, что адресат выбыл. Так они и потеряли связь. Семен говорил, чтобы еще взять, а она ни в какую. Слишком тяжело расставаться. Опять найдется мать или отец, и увезут, а ты лежи ночами и лицо в слезах. Нет, слишком тяжело расставаться…

Семен оглянулся. Никого. Достал бутылку. Хотел было налить в стопку, но раздумал, прислушиваясь к соловьиному пению. И невольно перед глазами встала иссеченная осколками и пулями березка, а на верхушке сидел невзрачный соловей и вовсю заливался. Казалось, даже разрывы снарядов прекратились, стрельба стихла, и он, соловей, в этой самой тишине выводил такие трели, что солдаты заслушались. А потом начался бой…

Семена прозвали везунчиком в отделении. Из боя выйдут, многие с ранениями, а на его одежде только дырки от пуль и осколков. Вся форма словно решето, из ватника клочья торчат, а у самого ни одной царапинки. Везунчик, говорили все. А он отвечал, что за один раз соберет все, что свыше положено. И собрал, когда кинулся к Петровичу, чтобы его вытащить из-под огня. Он видел, как подобрался Петрович к доту, поднялся, кинул связку гранат и застыл всего лишь на мгновение, но этого хватило. Семен увидел, как неподалеку взорвалась мина и Петрович упал. А следом и его накрыло миной. Потом узнал, что все отделение погибло, кроме него, но и самого едва смогли вытащить с того света. Везунчик, как сказали врачи. Они вытащили с того света, а для чего? Для того чтобы он всякий раз мучился, когда дружки приходили по ночам, когда они шли в атаку и он бросился вперед, а потом полыхнуло огнем, вздыбилась земля, взгляд в синь небесную – и наступила темнота, а где-то в вышине печально курлыкали журавли…

Семен невольно глянул на культю, а рука сама потянулась и провела по боку, где живого места не было. Врачи