Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

Спасли, а для чего? Чтобы вот так мучился до конца дней своих? Врачи говорили, что привыкнешь. К чему – такой жизни, или костям, или ночным снам, в которых дружки журавушками опускаются с небес и смотрят на него – мертвые на живого? Семен устал от этой жизни. Сам здесь, а душа с дружками осталась. И ноет она, покоя не дает. Он вздохнул. Если бы не Валентина, давно бы сгинул.

Семен растер грудь. Саднит, спасу нет. Он поглубже вдохнул и задержал дыхание. Потом медленно выдохнул. Прислушался к себе. Вроде немного полегчало. А надолго ли – он пожал плечами…

– Вам плохо? – возле него остановились девушка с парнем. Она участливо стала всматриваться в серовато-бледное изможденное лицо. – Может, «скорую» вызвать?

– Танька, мы опаздываем, – нетерпеливо сказал парень. – Что с ним возиться – не понимаю. Видишь же, с бутылкой сидит. Нашел место похмеляться. Айда, Танька, на репетицию опаздываем. Завтра на празднике выступать, а ты возишься с алкашом…

Семен вздрогнул и нахмурился. Опять алкашом обозвали. Но промолчал.

– Он не алкаш, Вадик, – вскинулась девушка. – Глянь, медаль на груди. А ты…

– Сама глянь, – парень ткнул пальцем. – У него на морде написано, что с похмелюги. И цацка вся покоцанная. Подобрал где-то. Вся покорежена. Нацепил и ходит, на пузырь стреляет. Держи, старый. Помни мою доброту. А в следующий раз увижу тут, не обижайся.

Он пошарил в кармане и кинул на лавку несколько мелких монет. Схватил девушку, и они зашагали по набережной.

– Вадик, зачем так?..

– Айда, говорю!..

Семен взглянул на мелочь под ногами. Обидно стало. Даже не обида, а боль обожгла, что ему, как последнему алкашу или попрошайке, подачку кинули. Дышать тяжело. Воздуха не стало хватать. Огнем полыхнуло в груди. Да так, аж в глазах потемнело. «Нужно было Валентину послушать. С собой взять» – мелькнуло в голове. Семен рванул ворот рубашки. Пуговицы с треском отлетели. Дышать нечем. Уронил бутылку. Она звякнула о брусчатку и разбилась. Он сунул руку в карман, где обычно лежали таблетки. Схватит пузырек, а вытащить не получилось. Вновь полыхнуло огнем. Он всё пытался вздохнуть. Раз… Другой и третий… Ему казалось, с неба донеслись печальные крики журавлей, а рядом с ним вовсю заливались соловьи. Хотел взглянуть – и не получилось. Семен потянулся – сильно, словно хотел выпрямиться. На мгновение застыл, опустил голову и замер…

А парень с девушкой шли по набережной. Она не удержалась и оглянулась. Дернула парня и остановилась. Показала на старика, над которым словно склонился серый журавль, прикрывая его, будто не хотел расставаться с ним, а потом взмахнул крыльями, печально вскрикнул и отшатнулся…

– Да ну, откуда он взялся, – отмахнулся парень. – В наших краях журавли не водятся, а этот возле старика топчется и словно не боится. Ай, ерунда какая-то! Айда на репетицию, Танька!

И потянул девушку за собой.

– Отстань, Вадька! – вскрикнула девушка, сначала медленно, а потом быстрее зашагала к старику. – Беда со стариком!

Старик сидел на лавке опустив голову, а рядом с ним, припадая на покалеченные лапы, топтался журавль, словно что-то его удерживало. А потом эта странная птица сделала несколько неуверенных шажков, припадая на искалеченные лапы, неуклюже забила крыльями и неловко взлетела. Сделала плавный круг над стариком и памятником и заметалась над домами, словно что-то искала или высматривала, печально взывая, а потом стала подниматься навстречу журавлиному клину, в котором были ее дружки, что легли во сыру землю в том бою, чтобы журавушками подняться в небеса…

А девушка стояла и смотрела ей вслед, потом взгляд на старика, над которым вовсю заливались соловьи, и снова глядела на странного покалеченного журавля, который все выше и выше поднимался в синь небесную…

Вот и еще один журавушка с душой солдата отправился во родную сторону и закурлыкал протяжно и печально. Так и будут они жить – мертвые рядом с живыми, чтобы не забывали про них, чтобы помнили…

* * *

Дед Ефим включил радио. Долго крутил настройки, пытаясь поймать радиостанцию, но доносилось шипение – и всё на этом. «Видать, лампочка сгорела», – чертыхнулся Ефим. Развернул радио. Снял заднюю крышку. А пылищи-то сколько – ужас!

Дунул. И следом чихнул. Закружились пылинки в солнечном луче. Посмотрел внутрь. А что глядеть, если не разбирается. Здесь нужно звать на помощь Андрейку Шилова. Хороший парень, на все руки мастер. Безотказный. Пусть посмотрит. Может, наладит. А то без радио прямо беда.

Вздохнул. Побродил по горнице. Переложил с места на место пару старых газет. Нашел оселок. Поправил лезвие старого ножа, а то совсем затупилось. Мимоходом плеснул кошке чуток молочка – это Варька Шаргунова принесла. Молодец, со всеми делится. Кошка мягко спрыгнула с печи и сразу же к блюдцу. И замуркала, запела песни.

Ефим Фадеев вернулся в горницу. Остановился возле стены. Каждый день подходит. Марийка на фотографиях. Одна и с ним, когда были молодые. Он уже старик, а она так и осталось молодой. И всякий раз, когда выпадает свободная минутка, он уходил на берег Ветвянки. И подолгу разговаривал с Марийкой. Со стороны глянуть, с ума сошел старик. Сидит, на воду смотрит и бормочет, а что бормочет, и не разберешь. Ну и пусть болтают. Хотя уже сплетничать некому. От деревни осталось всего ничего, а жителей и того меньше.

Услышав шум, Ефим глянул в окошко. Тимоха проехал. Видать, опять за матерью. Хе-х, сейчас будет уговаривать, чтобы с ним в город подалась. А куда ехать ей, если душой приросла к деревне и родному дому…

Дядька Ефим мотнул головой. Одиночество приучает к думам. Всякие мысли в бошку лезут. И сидишь над ними, перекладываешь из одной стопки в другую. И начинаешь думать-размышлять над каждым случаем или любым пустячком. А в конце диву даешься, столько нагородил, откуда только и взялось это – непонятно.

…Тимофей, приезжая к матери, добирался по разбитой дороге до небольшого дома с просторной верандой на две стороны и широким крыльцом под навесом. Здесь живёт мать и прошло его детство. Остановится возле калитки, прислонится и глядит на дом, на двор знакомый до мелочей, на речку Ветвянку, что кружила-петляла вдоль огородов, проводит взглядом журавлей, что кружились над березами и курлыкали, словно разговаривали, а потом снова посмотрит на дом и невольно задумывается, вспоминая прошлое.

В детстве, как ему казалось, дом был огромным, а сейчас то