Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

меня документы. Вышел за ворота, а податься некуда. Изба сгорела в деревне. Вернусь, а кто бы помог восстановить, если в Васильевке одни бабы остались, а я не мужик. Даже времянку бы не срубил, а тут дом ставить. Хоть снова с госпиталь просись.

Смерть искал на войне, да не хотела меня забирать. Потом в госпиталь попал. Лежу и думаю, что же ты меня, сука с косою, к себе не прибрала? Покалечила – и все на этом. Наверное, хотела, чтобы я подольше помучился в этой жизни. На фронт просился – и не берут. Сказали, привыкай к мирной жизни, а с врагом справимся без тебя. А как к ней привыкнешь? Сам здесь, а душа мечется между погибшими родителями и дружками. Не получилось расквитаться с врагами за их гибель. Вина на мне большая, а получится ли избавиться от нее – не знаю… И ехать некуда было, когда списали, а здесь мои дружки лежат в сырой земле. Так и остался в этом городке.

Сказал, нахмурился и взгляд в пол.

– Не только из-за дружков остался, но еще из-за меня, – махнула рукой Валентина и незаметно повела плечиком. – Помнишь, как каждый день приходил в госпиталь? Сидишь и ждешь, пока я не появлюсь. А бывало, уходил, если раненых много было. Понимал, не до тебя. А потом снова появлялся. А наши девчонки подтрунивали, что я свое счастье из рук выпускаю. Ведь живой – это главное, а что культя вместо ноги и вторая крючком изуродована да бок разворочен – это мелочи. А сами заливаются. Фыркну на них, а сама посматриваю на тебя. Ты и выходил…

– Ничего не обхаживал, – насупился Семен, хотя этот разговор уж в который раз повторялся. – В городе некуда податься, вот и приходил в госпиталь. С одним покурю, с другим поговорю. Новости узнаю. И ждал, может, знакомых привезут. Ан нет, никто из нашего полка не попал в этот госпиталь. Видать, на другой фронт перебросили. Вот и ходил к вам. Глядишь, время пролетело…

А у самого взгляд на жену.

– Ну да, ну да, а потом через весь город тащился за мной, – засмеялась Валентина. – Вижу, ведь больно тебе, а ты шлепаешь костылем и сопишь. Прибавлю шаг, и ты торопишься, чтобы не отстать. Сбавлю шаги, и ты завздыхал. Всё легче шагать. А когда остановилась и сказала, что хватит за мной ходить, словно хвостик. Айда ко мне. Я чай настоящий заварю. Сегодня щепоткой угостили. Посидим, по душам поговорим, а там посмотрим, что из этого выйдет. И ты заулыбался, когда рядышком со мной пошел. А помнишь, Сём, нашу свадьбу, Семушка?

И снова повела плечиком, и едва заметно поправила челку, и сразу показалось, будто она помолодела.

– Помню, – усмехнулся Семен, потирая грудь. – Все девки за столом и я один. Ладно, дед Петро заглянул на шум. Так и остался с нами. Всё сватали ему Таньку Малуеву. Ну эту… Здоровущая была! Гренадершей называли. А потом ее перевели. Интересно, вышла замуж или нет. Для нее не каждый мужик подойдет.

– Правда, весело было на свадьбе. Напелись и наплясались, и насмеялись от души, – сказала Валентина. – А потом стали жить. А Таньки Малуевой больше нет. Она на санитарном поезде работала. Под бомбежку попали. Бомба как раз в вагон угодила, где Танька была. Только и остался от нее обгоревший комсомольский билет – и все на этом. Даже хоронить нечего было. И еще одна журавушка полетела во родные края. Н-да…

У нее исчез веселый взгляд. Боль в глазах появилась.

Семен завздыхал. Потер грудь. В последнее время жжение усилилось, а врачи выпишут таблетки да всякие микстуры – и лечись. Ничего не поделаешь – возраст, да еще война за плечами. Терпите. Многие живут на лекарствах. Он уж устал глотать их – эти лекарства. Вообще бы не стал пить, но Валентина лается на него. Не поспоришь с ней – всю жизнь в больнице медсестричкой проработала. Не хуже любого врача диагнозы ставит.

Он снова вздохнул, посматривая в окно. Да, началась жизнь с пустого места. Война давно откатилась на запад. Шли последние бои, а раненые поступали и поступали. Ладно, Валентине выделили комнату на хозяев. Зашли туда. Он с узелком и на костылях, а она с чемоданчиком в руках и вещмешок за плечами. Вот и все имущество. Ладно, люди помогли. Кто табуретку притащил, кто старую скрипучую кровать приволок, на которой не то чтобы лечь, просто смотреть было страшно. Но с миру по нитке, и они зажили…

– Может, дома останешься, или с тобой сходить? Вместе бы посидели. Я бы не помешала. Сиди, вспоминай своих, а я бы тоже повспоминала. Ведь сколько раненых прошло через наши руки, и не счесть, а некоторых запомнила, словно вчера это было, – Валентина внимательно взглянула на него. – Лицо какое-то не бледное, а сероватое будто… Опять прихватило? Давай после праздника собирайся в больницу. Пусть проверят. Подлечат. Всё полегче станет.

Она кивнула на грудь.

– Ты же знаешь, что я всегда один в этот день хожу, – заворчал Семен. – И ничего не завожусь с полпинка! А говорю спокойно. Ты сиди и госпиталь свой вспоминай. У тебя много чего было там. Многое видела, многих видела, через многое прошла. А я всего полвойны прошел, зато до сих пор не могу расхлебать.

– Ну ладно, не ругайся, а то опять заведешься и не остановишь, – примирительно сказала жена. – Собирайся. Пока дошлепаешь, уж обед настанет. Глядишь, еще кто-нибудь подойдет. Посидите вместе, поговорите. Иди…

И она махнула рукой.

Семен оделся. Старенький костюм. Рубашка под горло застегнута. Валентина сунула бутылку во внутренний карман, чтобы не видно было. Она не боялась, что Семен напьется. Из него питок никудышный. Рюмку-две – и скорее до кровати добраться. Две стопки в карман и плавленый сырок с хлебом. Он не любил сумки. И поэтому предпочитал все носить в карманах. Костыли отполированные за долгие годы. Есть протез, но тяжелый и неудобный. Всю культю сотрешь. И Семен ходил без него. Штанина подшита внизу и на костылях. Он сдернул кепку с вешалки. Оглядел себя. Вроде ничего не забыл. Схватился рукой за грудь. На пиджаке была медаль «За отвагу». Медаль, которой он дорожил. Она спасла ему жизнь, когда пуля попала в него. Не в него, а в медаль, вырвала край, чиркнула по ребрам и ушла в сторону. В госпитале сказали, что повезло ему. Если бы не медаль, лежать бы ему во сырой земле. И поэтому он дорожил ею…