Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

А бабке Матрёне не удалось направить горячую кровь в нужное русло. И Витька с малых лет стал от рук отбиваться. Все в школу, а он мимо неё и на речку бежит, или по холмам лазил, а то в лес подавался. Бабка Матрёна за ремень хваталась, когда он домой возвращался. Хлестала, до крови полосовала, а он лишь губы до крови кусал, ни словечка, ни стона в ответ.

Видать, уроки воспитания не впрок пошли. Соседи стали жаловаться, Витьку обвиняли, что сметану и молоко ворует, картоху подкапывает, а потом и куры с гусями стали исчезать.

Долго терпели, а потом мужики выследили его, когда Витька с очередной добычей в землянку возвращался. И землянку-то сделал, что мимо пройдёшь и не заметишь. Под корнями поваленного дерева углубил яму, забросал сверху ветвями да всяким мусором и сделал лаз со стороны реки. Нырнёшь под дерево, раздвинешь ветки – и ты в землянке.

А там… Чего только не было там, когда мужики сунулись. И чайник стоял, пара чугунков, лампа керосиновая, пара сапог, две-три поношенных фуфайки, а на топчане одеяло лоскутное, а напротив небольшой портрет Сталина, который был похож на его отца и на него – тоже, как говорили в деревне.

Добротная землянка – зимовать можно, на долгое время рассчитанная. На берегу кострище, а рядом перья – это Витька ворованных кур и гусей ощипывал. Тут же по шеям надавали и бока намяли, а он ни разу не вскрикнул, до крови губы закусил и зыркал своими чернущими глазищами. Потом в деревню приволокли. Всем миром решали, что с ним делать. Хотели уж было в район отвезти, да бабы заступились, и участковый сказал, что нечего мальцу с малых лет по тюрьмам и лагерям жизнь портить. Сердобольные они. Простили… Но ещё раз накостыляли и предупредили, если поймают, спуску не дадут. Или на месте порешат, или отправится кедры окучивать, как говорили.

Витька зыркнул на них чернущими глазами, буркнул под нос, небрежно повёл плечом, освобождаясь от рук, сплюнул под ноги, надвинул кепку на глаза, задрал голову, посмотрел на журавлей, что курлыкали вдалеке, и вихлястой походкой направился к дому. Вот и поговорили, называется…

С неделю Витька отлёживался и отсыпался. Школу-то давно забросил. Зачем школа нужна, если голова и руки работают, как он рассуждал. Считать и писать научился – этого хватит. И перестал ходить. А может, и к лучшему, что перестал. Ученики радовались, что Витька не появлялся в школе, без него спокойнее живётся: морды целы, зубы на месте и одёжка не рваная – так они говорили.

А для учителей – это головная боль, когда Витька Орлёнок показывался в школе. Дня не проходило без драк и хулиганства. А кого в школу вызывать и жаловаться на плохое поведение – бабку Матрёну? У них в доме хоть шаром покати, а кто убытки станет возмещать, ежели Витька чего-либо натворит? И учителя махнули рукой. А самому Витьке тем более школа не нужна. Жизнь всему научит, так он думал…

– Витька, прекращай воровать, – остановил его Ефим Фадеев в проулке. – Ведь посадят. Думаешь, там медом намазано? Не порти себе жизнь…

– Ай, отстань, дядька Ефим! – отмахнулся Витька и хотел было уйти, но Ефим сграбастал его за воротник. – Пусти, что схватился? Это моё дело и моя жизнь… Чем хочу, тем и буду заниматься. Пусти!

Он вырвался и, насвистывая, завихлял по тропке и помахал рукой журавлю, словно с ним поздоровался.

– Дурак, – вслед донесся голос Ефима Фадеева. – Ты бы про бабку подумал. Каково ей будет, если тебя посадят. У тебя же родни больше нет, кроме нее. Подумай…

Но Витька снова махнул рукой и скрылся.

– Вот и поговорили, – чертыхнулся дядька Ефим. – Эх, дурачок! Думает, ничего с ним не будет, а жизнь – она такая, что…

И замолчал. Повздыхал и тоже зашагал, вскидывая длинные худые ноги-ходули.

Научила жизнь… Первый раз, когда поймали, он отлежался дома. Отъесться не получилось на бабкиных харчах. С хлеба на воду перебивалась. Стал воровать, потому что жрать хотелось, даже ночью еда снилась. А когда поймали и отлупили, пришлось терпеть. За неделю все бока отлежал, потом не выдержал.

Бабка Матрёна отправилась в магазин, а Витька с крыльца заметил, что сосед, дядька Иван, забыл закрыть погребку и куда-то помчался. Зажиточный сосед. Зимой снега не выпросишь. Он был приезжим. Едва перебрались с семьей в Васильевку, он осмотрелся, а потом взялся тащить в дом все, что под руки попадало. Всё в хозяйстве пригодится. Открыто тащил, а соседи делали вид, что не замечают, а может, не хотели с ним связываться – горластый был и драчливый.

А Витьку поймали, так накостыляли, что неделю отлёживался. До сих пор синяки не сошли. Витьке стало обидно. Почему одни воруют и живут припеваючи, а другие утащат на копейку и за это наказывают. Он вышел во двор. Потоптался, осматриваясь по сторонам. На улицу выглянул. Сосед мелькнул вдалеке и исчез в проулке.

И бабки Матрёны не видно. Видать, со старухами заболталась возле магазина. Витька постоял, озираясь и прислушиваясь, наверное, решался, а потом скользнул через забор, прополз по траве и прошмыгнул на погребку. А там… Он зажмурился. Там солений-варений полон погреб, солонина в банках, мёд углядел, да в самой погребке ящик с салом стоял, и ещё всякой снеди было разложено по банкам да ящикам столько, аж глаза разбегались.

У Витьки голова закружилась от голода и в животе заурчало. Прислонился к стенке, чтобы не упасть. Что-то звякнуло. Руку сунул в карман пиджачка, там бутылка спрятана. Видать, дядька Иван засунул. Витьке доводилось пробовать самогонку. Не понравилась. Горькая она и вонючая. А тут словно чёрт под руку толкнул. Приложился к бутылке. А много ль нужно голодному пареньку? Вполне хватило бы на пробку наступить, чтобы пьяным упасть. Окосел Витька. Всё же у бабки Матрёны жратва такая, что с голоду не помрёшь, но и сыт не будешь.

Осмотрелся по сторонам и принялся хватать обеими руками всяко-разную еду и жрать. Да, жрать, по-другому не назовёшь. В обеих руках держал. Откусывал и отбрасывал в сторону, и снова тянулся к какой-нибудь другой еде. Всё хотелось попробовать. Всё, что в погребе нашлось. Он ни разу за свою короткую жизнь не видел столько припасов. Опять выпил и снова схватил кусок. Больше разбросал, чем съел. И осоловел с непривычки.