Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

больше нравилось. И эти запахи преследовали все годы, с той поры, как ушёл на фронт. Ушёл пареньком, а вернулся взрослым мужиком… Матвей медленно обвёл взглядом избу. Низкая стала, небольшая, как ему показалось, не то что раньше была – светлая и просторная. А сейчас хотелось пригнуться, чтобы не задеть потолок.

Большая русская печь. За ней были полати, на которых спал отец – это он хорошо помнил. А вон в том закутке видны чугунки, ухваты и стол – это хозяйство матери, куда она никого не подпускала. Её мирок. Рядом с занавеской висит тусклое зеркало в коричневой деревянной раме. Сколько себя помнил, зеркало всегда висело на этом месте.

В углу виднелась икона и еле заметно теплилась лампадка. Старая кровать с лоскутным одеялом вдоль стены. Мать спала на ней, да и сейчас тоже, наверное. А возле окна, напротив кровати длинный широкий стол – семья-то большая была – и несколько лавок. Вот и всё.

Как было раньше, так и осталось, хоть прошло столько времени, много лет не был в родной избе… Матвей протяжно вздохнул. Растёр лицо ладонями – глаза покраснели. Исподлобья взглянул на сурового отца, который сидел во главе стола – это его место, хозяина, по бокам расселись братья и зятья. Сидели, курили и молчали, наблюдая за ним. И Матвей шагнул к столу…

– Ох, чует моё сердечко, что-то будет нынче, – едва закрылась дверь, запричитала мать. – Вся душа изболелась! Рассерчал отец, разгневался, как самовар кипит, того и гляди, заплещет. И зайти-то запрещено – шкуру спустит. Ему нельзя перечить – хозяин, – она поправила платок, принялась осматриваться и ткнула корявым пальцем. – Слышь, как звать-то тебя, дочка?

– Татьяна, – коротко сказала спутница и устало прислонилась к перилам.

– Танька, значит, – закивала головой баба Наташа. – А я Матвейкина мамка, – и невольно оглянулась на дверь, опасаясь, что услышит старик и отлупцует. – Присаживайтесь на крылечко. Не гневайтесь на отца. Характер такой. Хозяин! Пить хотите? – и помахала рукой. – Дочки, напоите её. Я бы накормила с дороги, но не могу – отец запретил заходить в избу. Потерпи, пока не поговорят. Валя, – старуха позвала сноху. – Побудь на крылечке. Гляди, чтобы никто не зашёл, а я сбегаю на огород, чуток повожусь на грядках, пока они разговоры разговаривают, может, полегче на душе станет, а то места себе не могу найти.

– Баб Наташ, – кто-то окликнул из-за забора. – Ну, что там, как сынок?

– Отстаньте, не до вас, – отмахнувшись от назойливых соседок, баба Наташа ушла на огород, что был позади дома, принялась было дёргать сорняки, но не удержалась, подошла к грядке, надёргала лук и вернулась к крыльцу, держа в руках небольшой пучок. – Скажи правду, Тань, как на духу, а когда нашего Матвейку выпустили из каталажки? – спросила у приезжей.

Татьяна отставила помятую кружку с водой на крыльцо и пожала плечами.

– Ему давали десятку, но в конце срока ещё добавили несколько лет, – тихо, блёкло сказала Татьяна, видно было, что ей уже надоели с такими расспросами. – Когда освободили и разрешили выезжать, мы собрались и сюда поехали. Матвей скучал, хотел всех увидеть, но в то же время опасался, что на порог не пустите, выгоните.

Продолжая теребить в руках пучок лука, баба Наташа внимательно слушала, покачивала головой, а потом, словно решившись, оглянулась на дверь и прошептала:

– Скажи как на духу, а Матвейка – предатель или нет?

Отшатнувшись, Татьяна в лице изменилась – пятнами пошла, потом резко побледнела и хотела что-то сказать, но в это время из избы донёсся громкий протяжный крик, а потом с треском разлетелась табуретка.

– Всё, беда пришла, – запричитала баба Наташа, прислушиваясь к шуму, положила пучок лука на завалинку, едва стала подниматься по ступеням, чтобы зайти в избу, но вспомнила, что дед запретил заходить, и тогда торопливо принялась осматриваться. – Сейчас смертоубийство начнётся, – забормотала она, а потом протяжно закричала: – Ребятишки, подойдите сюда! – и замахала руками. – Побыстрее…

Оглянувшись на крик, Алёшка поддёрнул сползающие штаны, что-то сказал друзьям, с кем играл возле ворот на полянке, и, открыв калитку, они подбежали.

– Что, баб? – вразнобой заговорили они. – Зачем звала? Мы же играем, а ты мешаешь.

– Проберитесь в избу, ребятки, – наклонившись к ним, тихо сказала баба Наташа. – Потихонечку погляньте, что там творится, – и ткнула пальцем. – Слышите, как ругаются. Дед Илья запретил взрослым заходить в избу, а вас, мальцов, не тронет, если заметит. Он любит вас. Прокрадитесь и послушайте. А я каждому карамельку дам. Вкусные! – и принялась шарить в кармане фартука.

– Не, баб, не пойдём, – загомонили ребятишки и вздрогнули, когда донёсся шум и громкие голоса. – Страшно! Вон, пусть Алёшка сбегает. Дедка никогда не ругает его. А мы постоим возле двери и покараулим. Лёшка, что говоришь? Ай, не бойся! Мы же рядышком будем. Иди, посмотри, – и принялись подталкивать его. – Ты же самый храбрый!

– Ну ладно, сейчас схожу, – шмыгнул Алёшка и посмотрел на окна, плотно закрытые занавесками. – Ух, как дедка кричит! Баб, а на кого ругается, а?

– Вот и глянешь, на кого кричит, – сказала баба Наташа. – Иди, иди…

Прислушиваясь к шуму, Алёшка быстро поднялся по ступеням крыльца и исчез в полутёмных сенях. Ребятишки поднялись на крыльцо и притихли, наблюдая за ним.

Приподнявшись на цыпочки, баба Наташа старалась заглянуть в запылённое оконце, но за плотно зашторенными занавесками, ничего не было видно. Перебралась к другому окну. Опять заглянула, но бесполезно. И в третьем окошке ничего не видно. Всё наглухо закрыто от постороннего взгляда. Взмахивая руками, она заметалась по двору, то торопилась к дочерям на задний двор, то опять возвращалась к крыльцу. Старухи, сидевшие на лавочке возле палисадника, тоже громко заговорили, поднялись и норовили заглянуть во двор.

Постояв возле двери, Алёшка долго прислушивался к разговору, потом с трудом приоткрыл дверь, присел на корточки и медленно заглянул, продолжая слушать, о чём говорят за столом. Заметив, что дед поднялся, потом стал стучать кулаком по столу, что-то говорил, поперхнулся и закашлялся, закрутил головой и направился к ведру с водой, которое стояло возле входа. Видать, в горле пересохло. Алёшка испугался, что его могут заметить, тихонечко притворил дверь и опрометью бросился из сеней.

Ребятишки скатились по ступеням и сгрудились возле бабы Наташи.

– Ох, дедка ругается, – появившись на крыльце, сказал Алёшка и поддёрнул штаны. – Сильно. Красный стоит, руками размахивает и по столу стучит. Баб, а там все ругаются, правда. Что говоришь? А, дядька Матвей? Он тоже орёт. Нет, не орёт, а громко говорит, говорит, а сам торопится, а потом снова все начинают спорить