Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

в плен, а другие, кто ломался, первыми погибали, а бывало, что в дезертиры подавались или к фашистам уходили, лишь бы свою шкуру спасти. Всяко бывало. И пока с Матвеем не поговорим, не увидим, с чем приехал, что в душе у него, мы не можем его судить, да и не имеем права, – так, не поднимая головы, раскачиваясь, глухо сказал Семён и опять вытащил папиросы. – Я сынка, Алёшку, отправил на остановку. Когда появится Матвей, ребятишки прибегут и предупредят. Посмотрим, что у него на душе, а потом подумаем…

– Да я всё понимаю, – досадливо стукнул кулаком по колену старик, а потом похлопал по груди, – но вот здесь болит, покоя не даёт. Столько лет прождал его, чтобы вернулся, а сейчас как на иголках сижу. С тобой болтаю, а у самого глаза в сторону калитки смотрят. Мы же до сей поры не знаем, как он оказался у фашистов. Ладно, если, раненный, попал в беспамятстве – это ещё можно понять, а ежели, как ты говоришь, что сломался и добровольно ушёл, тогда как к нему относиться? Вроде бы простить должен его, всё же наш сын и ваш брат, а с другой стороны – он предал нас, нашу семью, тебя, меня, свою мамку – всех. Тогда как, а? – Старик замолчал, раскачиваясь, задумался, а потом сказал: – Вот возьми меня, в рот пароход. Я прошёл три войны. Три! И в окружении бывал, и в плен попадал, но всё же вырывался и опять пробирался к своим. А сколько раз было, что могли поймать, но я находил лазейку и смывался. Вон там, – он махнул рукой в сторону лесопосадки, – во время Гражданской, у нас стоял омёт. Я был в дивизии Чапая. В нашей деревне стояли белые. А у меня же семья большая! Мне приходилось пробираться сюда, чтобы своих проведать, чтобы кусок хлеба принести, лишь бы с голоду не померли. И один раз, когда появился, меня кто-то предал. Беляки бросились искать. Чую, что не успею скрыться, тогда огородами пробрался и спрятался в омёте. Они всю деревню перевернули, меня, чапаевца, искали, а потом взяли вилы и стали всаживать в омёт со всех сторон. И знаешь, Сёмка, меня спасло, что втыкали вилы – поперечина не дала глубже вогнать, а если бы стали штыками колоть, тогда мне кранты, убили бы – это точно. А потом, едва они кинулись к мельнице, я задами огородов выскочил из деревни. До леска добрался, а там стояла привязанная лошадь. Вскочил и помчался к своим, а беляки поскакали за мной. Дважды меня ранили, но я всё же вырвался. Чуял, что смерть придёт, если поймают, в рот пароход. А Матвейка столько лет был у фрицев и живой, а я бы на его месте все жилы перегрыз, лишь бы в плен не попасть, а он живой… Почему? – и старик опять замолчал, нахмурив и без того морщинистый лоб.

Отряхивая замызганные галифе, посматривая на испачканные сапоги, к крыльцу подошёл Михаил и облокотился на перила.

– Батя, приказ выполнен, – устало хохотнув, сказал он и принялся вытирать грязные руки. – Весь навоз уничтожен… Нет, на корыте вывезен на огород и уложен в кучки. Какие будут дальнейшие указания?

– Что говоришь? – старик взглянул, потом растёр лицо ладонями и вздохнул. – А, ладно, сынок. Молодец! Одёжка грязная. Почистись и умойся. Негоже в таком виде щеголять перед всеми – офицер всё же, а не дитё малое, – и, нахмурившись, погрозил. – Да, а где зятья – Колька и Витька? Кольша с нашим Петькой покрутились, пока свинью разделывали, а потом оба умотали. Почему до сей поры не появились? А куда Витька запропал? Ну-ка, живо к ним сбегал и сказал, чтобы пришли при параде. Во всей красе предстанем пред нашим сыном и вашим братом, чтобы видел, как мы воевали, и знал, не на печи отсиживались, а кровь проливали за нашу страну, за баб наших и матерей. И про Федьку, брата своего, вспомнит, что он журавушкой поднялся в синь небесную на Курской дуге, но врага не пропустил.

Достав расчёску, Михаил быстро привёл волосы в порядок. Провёл по ним ладонью, приглаживая, подозвал ребятишек и велел им, чтобы позвали дядек, а сам принялся чиститься и отмываться под рукомойником.

Распахнулась калитка, и донёсся громкий крик.

– Папка, папка, фу, еле добежал, – запыхавшись от быстрого бега, заскочил Алёшка и помчался к крыльцу, за ним забежали ребята и тоже подошли, едва переводя дух, а потом выстроились в очередь перед ведром с водой и, толкаясь, принялись звучно пить из большой кружки. – Там, там дядька и тётка идут от остановки. Не деревенские – чужие! А больше никто из автобуса не выходил. Правда! Они сюда пошли по дороге, а мы с мальчишками напрямки пустились. Сходи, посмотри.

Едва Алёшка крикнул, что видел незнакомых людей, все переполошились. Заметались, не зная, за что хвататься, чем заняться. Мать заголосила, бросилась к калитке, но осеклась от грозного окрика старика и, прикрывая ладошкой рот, скрылась за избой. Старухи, стоявшие возле калитки, вразнобой заговорили и, прикладывая к глазам ладонь лодочкой, стали всматриваться в даль, надеясь рассмотреть приезжих.

– Сёмка, выйди-ка, посмотри, – отец кивнул в сторону улицы, закряхтел, нахмурился, но сын заметил, как он заволновался, как заелозил по ступеньке, а потом поднялся.

– А я схожу, проверю, что ребята сделали. Всё ли подготовили, да и самим нужно пиджаки набросить, – и, покрикивая на сыновей и дочерей, пошёл на задний двор, но быстро вернулся и скрылся в избе.

Семён вышел на улицу. Долго стоял возле палисадника, хмуро наблюдая, как по тропинке между кустами, то исчезая, то появляясь, медленно шёл крепкий мужик с невысокой женщиной. Изредка приостанавливались, он осматривался, махал рукой, что-то показывая, а потом опять шагали. Вон присели на старый пень. Там все останавливаются, чтобы отдохнуть на широком пне. Видно было, что мужик курил. Много курил – одну за другой. Видать, волновался. Потом опять побрели, а его спутница всё время поправляла на руке плащ или пальто – не разберёшь издалека.

– Батя, готовься к встрече, – вернувшись, сказал Семён, взглянув исподлобья на отца. – Это Матвей идёт. Нет, я не ошибаюсь. До сих пор помню его походку. Идёт, словно подпрыгивает. Он приехал. Точно. А рядом с ним, наверное, жена.

Старик заволновался, но старался не подавать вида. Засуетился, оглаживая чистую рубаху. Потом зашёл в избу и вернулся в пиджаке, на котором посвёркивали награды.

– Ну-ка, сынки, быстро ко мне! – держась за шаткие перильца, принялся командовать он и провёл