Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

И кивнул на награды, что были на груди.

Семен остановился. Поздоровался. Закурил. Угостил дядьку Ефима. Тот тоже задымил. Помолчали. Ефим курил, посматривая по сторонам. Семен взглянул в сторону родительского дома и вздохнул.

– Что завздыхал, Семка? – сказал дядька Ефим Фадеев. – Я ваших видел. Тоже приехали. Дед Илья решил смотр устроить? Гляжу, при орденах идешь…

И ткнул в грудь, на которой посверкивали медали и два ордена.

– Матвей приезжает, – не сказал, а рыкнул Семен. – Батя велел приехать. Решил встречу устроить. Свинью нужно заколоть. На зиму откармливали, чтобы старики без мяса не сидели, а батя велел сейчас резать. Я бы Матвею сухой корки не подал. Ишь, объявился…

И зло сплюнул, взглянул на дядьку Ефима, тут же растер плевок и не удержался, следом заматерился.

– А что ты хочешь? – развел руками дядька Ефим. – Это же ваш брат и сын. Это родная кровь и от нее никуда не денешься. Что бы с ним ни случилось, все же радость в дом, все же он вернулся в родную деревню, к вам приехал, а не лежит в земле сырой, а ты хмуришься…

– Радость в дом, говоришь… – Семен набычился, взглянул на дядьку Ефима, но сдержался и сказал: – Может быть, было лучше, если в сырую землю лёг, чтобы журавушкой подняться в небеса, а он… А где он был, когда ты воевал, когда все мужики ушли на фронт? Когда мы всей семьей были на войне, когда по госпиталям мотались и снова отправлялись на фронт? Когда Мишку сбивали и он прыгал с горящего самолета, а потом переходил линию фронта, лишь бы к своим вернуться. А Федька в танке сгорел на Курской дуге, где в это время был Матвей и чем занимался, а, Ефим? Что молчишь? Я родителям не сказал, что Матвея видели в городе, а он даже носа не показал в родительский дом, а сразу же уехал обратно. А сейчас появился… Для чего, Ефим? Чтобы мы простили его? А поймут ли нас мужики, кто с войны вернулся, поймешь ли ты, и поймут ли бабы, у кого мужики не вернулись с войны, – не знаю… Всякий раз, едва появишься в деревне, за спиной начинаются бабьи пересуды. Одной на язык попадет – вся деревня знает. Один натворил делов, а отвечать всей семье приходится. Каждый норовит носом ткнуть. А, что говорить, сам все знаешь!..

И, махнув рукой, не попрощавшись, Семен направился к дому.

Дядьке Ефиму нечего было сказать. Он знал причину и не вмешивался. Нельзя давать советы, тем более в этом деле. Каждый разбирается в своей семье сам. Так было принято в деревне. И они разберутся. Помирятся или до конца дней своих запретят появляться сыну и брату в родном доме – это их дела и никто не имеет права в них вмешиваться. Какое вынесут решение, так и будет и никто не сможет его изменить – это семья. Так было заведено предками, так будет всегда…

Ефим Фадеев забрал лопату и грабли и скрылся в саду. Эх, война сволочная! Беда для всех. Одни храбро сражались, а другие ломались. Стержень внутри оказывался тонким, и они ломались.

Война далеко позади, и почему-то жалко становилось вот таких молоденьких, как Матвей, который был до войны вожаком у комсомольцев, речи пламенные говорил и старших поучал, а попал в водоворот войны и сломался. И некстати вспомнилось про Николая Карпова – бригадира деревенского. Не удержался, чертыхнулся. Да, дела… Но, видимо, боженька специально сделал, чтобы бригадир столкнулся с Ефимом. Война далеко позади, а Ефим до сих пор молчит…

А сейчас он взглянул в сторону дома Ильи Петровича, где собрались все сыновья и зятья, чтобы встретить Матвейку – младшего сына, и не знал, как бы он поступил на их месте. С одной стороны – родная кровь, а с другой… И дядька Ефим вздохнул, снова посмотрел, вспоминая хмурого и злого Семку, который, как видно было, так и не простил брата.

…Семён долго сидел на низком чурбаке, почёсывая свинью. На зиму откармливали её, чтобы на всех поделить, но теперь придётся резать, так велел отец, а ему нельзя перечить. Семён вздохнул. В сторонке всполошенно заорал петух, захлопал крыльями – пыль поднялась, подзывая несколько молоденьких кур, и принялся торопливо клевать. Видать, что-то нашёл в старой соломе.

– Сёмка, ну, как там? – донёсся тихий голос матери, и она заглянула в сарай, стоявший на заднем дворе. – Долго ещё ждать?

– Не мешайте, пусть успокоится, – буркнул Семён, продолжая чесать свинью, и кивнул на толстую перекладину над головой. – Приготовьте верёвки.

Он хмуро осмотрел сарай. Несколько кур копошились, разгребая старую солому. В углу заквохтала наседка. Потягиваясь, появилась пёстрая кошка. Запрыгнула на перегородку, посидела, словно прислушивалась, и быстро исчезла в тёмном углу. Полезла на сеновал. Видать, услышала мышиную возню. Семён осмотрелся.

После войны, когда он вернулся, тяжеловато жилось, сарай пустовал, всё съели за годы войны, долго восстанавливали хозяйство, а сейчас хоть какая-никакая, но скотинёшка появилась: коза и овечка, да вот эта свинка, а ещё куры бегают. На лето стали ребятишек отправлять в деревню. Соседка приносит молоко. И ребятишки все каникулы проводят здесь. Хорошо, вольготно, не то, что в городе.

Опять заскрипела дверь. В проёме появилась мать. Прислонившись к столбу, наблюдала за ним. Семён мельком заметил, как братья готовили пучки соломы и проверяли паяльную лампу. Потом приволокли корыто. Мать вышла, быстро сполоснула его и приставила к стене, чтобы стекла вода. Братья столпились возле входа, закурили и зашептались, стараясь не мешать.

Свинья похрюкивала, тыкалась грязным пятаком в колено и старалась прислониться. Семён похлопал по холке, осторожно отодвинулся и продолжил чесать свинью. Пошарил за спиной, нащупал рукоятку, крепко зажал в руке, на мгновение застыл, глядя на свинью, потом перехватил её за переднюю ногу, резко дёрнул вверх, всадил длинный трофейный штык-нож и провернул. Свинья рванулась в сторону, завизжала, дёрнулась и повалилась на землю. Семён поднялся, продолжая держать в руке окровавленный штык-нож. Схватил верёвку, быстро захлестнул петлёй задние ноги, позвал братьев, волоком дотащили свинью до перекладины и, перекинув толстую верёвку, подняли над приготовленным корытом. Придерживая голову свинье, он размашисто располосовал горло. Забулькала кровь и струёй стала стекать в корыто. Семён протёр клинок, поднялся на крылечко, в сенях подсунул штык-нож под бревно, вышел и принялся отмывать руки.

– Всё, заколол, – коротко