Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

– Сёма, выпей, – рядом стояла мать, протягивая на тарелке старую обшарпанную кружку с мутной жидкостью и повядший огурец. – У тебя лёгкая рука, не мучаешь животину. Мясо вкусным будет. На, выпей.

Взяв кружку, Семён хмуро взглянул из-под кустистых бровей. Медленно выпил. Поморщился. Отмахнулся от огурца. На ладонь вылил остатки самогонки и, крякнув, растёр шею, потом подошёл к корыту и, зачерпнув полную кружку крови, неторопливо выцедил.

– Эх, хорошо, – сказал он, вытирая окровавленные губы. – Вкусно. Полезно для организма.

– Пап, папка, – подскочил Алёшка, крепкий мальчишка лет семи-восьми, одетый в коротковатые штаны и в клетчатую рубашку с латками на локтях, и махнул длинным прутом. – Правда, вкусно? Дай попробовать, а? – и потянулся к отцу.

– Да, Алёшка, кровь – это полезная штука, особенно для тебя, – сказал отец и протянул кружку. – На, пробуй, – и протянул кружку сыну. – Я всегда пил, сколько себя помню. Вкусно!

– Фу-у, дрянь какая-то, – попробовав на язык, Алёшка брезгливо поморщился и сплюнул. – Я-то думал, что вкусно. Баб, когда кушать будем? А, ну ладно. Позовёшь. Папка, я побежал играть. Вон, мальчишки ждут, – и громко крикнув, помчался за калитку.

Семён вышел на улицу. Постоял, осматривая деревню. Отдельно стояла школа. Сейчас каникулы. Там тишина. И замок висит. Рядом с домом тётки Клавы, которая лечила травами и заговорами, на скамеечке сидело несколько человек. Наверное, болеют, а может, просто подошли поболтать. Тётка Клава всех привечала. Ночью постучись, и она откроет дверь и пойдёт в ночь, в непогодь, в любой мороз или дождь, если это нужно людям. Хорошая она, добрая.

Он оглянулся. Возле палисадника, где росла бузина, стояли и болтали соседки – старухи, кто неподалёку жил. Видать, они пришли, чтобы посмотреть на гостей. Прознали, что должен приехать Матвей, и теперь отцу покоя не давали.

Семён нахмурился, развернулся и подошёл к крыльцу. Уселся, достал папиросы. Закурил. Выпустив облачко дыма, осмотрелся по сторонам. Взглядом проводил журавлей, что кружились над деревней, и снова нахмурился. Братья на заднем дворе разделывали тушу. Переговаривались, о чём-то спорили, громко смеялись. Изредка выпивали, когда мать подносила кружку с самогоном, и снова брались за работу.

Тревожно завыла собака, почуяв кровь, и умолкла, забилась в конуру, когда кто-то бросил в неё камень. А кошка крутилась рядом с корытом, надеясь что-нибудь утащить, а потом припала к лужице крови, которую нечаянно пролили на землю.

В сенях хлопнула дверь, и на крыльцо вышел отец: высокий, мосластый, с виду ещё крепкий старик, в старых штанах с заплатами на коленях, рубаха навыпуск и босоногий. Постоял, покручивая длинный ус, исподлобья посмотрел на сыновей. Потом взглянул на внуков, которые носились по двору, мешая взрослым. Цыкнул на них, погрозил узловатым пальцем – малышня бросилась врассыпную. Громко зевнул и, поглаживая лысину и узенький венчик волос, присел рядом с Семёном.

– Наташ, поди-ка сюда, – позвал жену, дождался, когда она подошла, и взглядом показал на старух, которые собрались возле палисадника, о чём-то разговаривали и изредка, словно невзначай, заглядывали во двор, смотрели, что делается у них. – Наташ, скажи, чтобы разошлись. Негоже под чужими окнами торчать, негоже. Угощу всех, когда придёт время. Всех позову, а сейчас пусть не путаются под ногами, не отвлекают. Не до них, – а потом ткнул пальцем в дочерей. – Скажи нашим девкам, чтобы требухой занялись. Нечего бездельничать и лясы точить с соседями. Стоят, ворон ловят да кости перемывают, как бабки старые, – и не удержался, погрозил пальцем. – Надька, сейчас крапиву возьму и не посмотрю, что взрослая деваха – отлуплю! Клавка, живо взяла тазик и пошла работать. Эй, ребятки, – окликнул он взрослых сыновей. – Хватит хаханьки разводить – не бабы базарные. Чище опаливайте свинку, чище. Сами же будете кушать. Свиные уши опалите, разделите и отдайте ребятишкам – вкусно. И шевелитесь. Нечего гонять лодыря. Время не ждёт, в рот пароход! – и, нахмурившись, привстал на крылечке, когда увидел, что во двор зашёл невысокий мужичок. – Ну-ка, пошёл отсюда, сволота! Ещё раз увижу, взашей выгоню. Вон отсюда! Сколько можно говорить, что в мой дом дорога закрыта для тебя! – Дождавшись, когда мужик выскочил и скрылся за палисадником, он опять присел на крыльце. – Гад, все деревенские мужики воевали, а этот метрику подделал и прятался за спинами наших баб. А сейчас в грудь кулаком стучит, что, если бы не он, вся деревня бы передохла от голода. Тоже мне, спаситель нашёлся. Сволота! – опять повторил он.

Таким он был всегда: грозным, но в основном только с виду и на людях, вечно хмурым, редко улыбался. Сам за двоих работал и других заставлял. А когда вернулся с тяжёлым увечьем с войны, пришлось почти всю тяжёлую работу перекладывать на сыновей и дочерей. Нужно было поднимать хозяйство.

Ладно, семье удалось выжить, с голоду никто не умер, хоть и опухали, как бабка говорила. Тяжёлые времена были, голодные. Всё продали, лишь бы девчонок прокормить. Если удалось пережить зиму, весной облегчённо вздыхали. На траве держались да на рыбе, что ловили.

Сети плели, верши готовили и весной выходили на речку. Пусть Ветвянка была узкая и быстрая, зато всякая рыба в ней водилась. Все становились рыбаками, от мала до велика. Если взрослые не могли, тогда дети уходили на речку, а вечерами улов делили по едокам. Так и жили всей деревней.

Он не испытал этого, не видел. Вместе с сыновьями на фронт ушёл. Считал, что отделались малой кровью. Шестеро ушли на войну. Один сын в танке сгорел, и еще одна журавушка отправилась во родные края. Второй, Матвей, в начале войны попал в плен, а когда союзники освободили из концлагеря, он отправился домой, но по дороге его арестовали, видать, что-то нехорошее тянулось с войны за ним, и дали десятку без права переписки.

Отсидел срок, но не стали освобождать, наоборот, ещё добавили несколько лет и отправили на поселение. Лишь недавно Матвейку выпустили, и сегодня он должен приехать домой. А остальные сыновья вернулись, хоть и с ранениями и контузиями. Главное – живые, а остальное – это ерунда.

– Давай-ка выпьем, Семён, – старик подтолкнул сына и крикнул: – Слышь, Наташ, нам по рюмочке подашь? – так, в рифму, привычно сказал он и, достав из кармана папиросы, закурил.

Скрипнула дверь. Донеслись шаги. На крыльце появилась старуха в юбке до пят, в тёплой кофте с длинным рукавом, несмотря на летнюю погоду, и в платке. Поставила две потёртые кружки на ступеньку. Налила. Рядом поставила щербатую тарелку, положила несколько четвертинок