Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

что-нибудь тут есть, но что? Я просто теряюсь в догадках. Попробую написать еще раз, и если опять не получу ответа, брошу все и уеду в Москву; пусть сердится отец, но я разрешу, по крайней мере, свои сомнения и узнаю, в чем дело».

Он написал снова письмо Александру и Подворотневу и стал ждать.

Прошел день, два, три.

Утром на четвертый день Андрей явился, по обыкновению, с самоваром к Сергею и на вопросительный взгляд последнего тряхнул головой:

– Ничего нету-с, я уж в конторе, Сергей Афанасьич, сам теперича скоропаденции просматриваю, чтобы ошибки не произошло, – никакого письма-с.

Сергей нахмурился.

– От Афанасия Иваныча изволите цидулию ждать-с? – справился Андрей, обтирая полой кафтана крышку самовара.

Сергей не ответил Андрею и уставился в угол.

В его голове закопошились ужасные подозрения… он как будто стал подозревать… и эта ссылка его на фабрику, эти приторно-льстивые письма отца и брата, от которых он, кроме «дурака», никогда путного слова не слыхал, и эта сдержанная снисходительность директора, сопровождаемая ироническими улыбочками, и упорное молчание близких ему людей – все это показалось ему фальшивым и полным ужасной тайны.

– Какая-нибудь мерзость устроена, и устроена не кем иным, как отцом и братом Андреем, – говорил он, торопливо умываясь, – уж не женят ли они Ивана на Липе? Да нет… разве можно так скоро? И затем Липа… разве она пойдет добровольно за Ивана? Если потащат ее силой в церковь, так и там она скажет: нет!.. Надо ехать в Москву, узнать скорей все… и затем действовать… Сегодня же поеду… Пусть отец что хочет со мной делает, но остаться здесь в неизвестности я не могу…

– Налить прикажете, Сергей Афанасьич? – прервал Андрей размышления Сергея, до боли вытиравшего руки полотенцем.

– Да, да… Андрей, поезд уходит в Москву в два часа?

– В два-с… есть которые и позже-с…

– Я еду в два.

– Уезжаете-с?

– Да… не знаю, надолго ли, но уезжаю… приготовь мне, пожалуйста, лошадь и…

– Слушаю-с… оно девствительно лучше не в пример, ежели сами скатаете…

– А что?

– Да так это… для спокойствия… вижу тоже, что мучаетесь вы от скоропаденции… Легко ли? Третий день ничего даже и не кушаете… еще захвораете вдруг… Скатать в Москву лучше-с!

Сергей торопливо проглотил стакан чаю и махнул Андрею рукой.

– Убирать прикажете-с?

– Убери.

– Выпили бы еще стаканчик… с булочкой-то…

– Не хочу, Андрей… не могу…

– И куды только ваш пекит провалился? Приехавши сюды – вовсю кушали, а сичас одно только прохлаждение…

– Директор на фабрике?

– Жемс Иваныч-то? На фабрике, иде ж ему окромя…

– Я пойду пройдусь… Не забудь, во-первых, только о лошади, а во-вторых, приди ко мне сказать, когда он вернется с фабрики домой… я не хочу идти туда.

– Слушаю-с… они завсегда к двенадцати… к фрыштику… Прибегу-с… В парке будете?

– К двенадцати я буду дома.

Сергей надел фуражку и пошел бродить бесцельно по лесу. Исколесив несколько верст, он прошел прямо к директору. В зале его встретила Алиса с неизменною стереотипной улыбочкой и обязательным книксеном.

– Дядя дома, мисс? – спросил он, пожимая ручку англичанки.

– Сию минуту пришел с фабрики, – ответила та, потупляя глазки.

Сергей молча поклонился и прошел в кабинет директора.

Джемс Иванович, в ожидании завтрака, лежал на диване, подняв к потолку свою бороду, и дымил сигарой.

Увидав Сергея, он спустил ноги на пол и, не вставая, протянул руку гостю.

– Доброе утро!

– Доброе утро!

Сергей, не дожидаясь приглашения, сел в первое попавшееся кресло и мрачно посмотрел на директора.

Наступило молчание. Директор прищурил глазки и перекатил во рту сигару.

– Вы хотите сказать мне что-нибудь? – спросил он, пуская в воздух кольцо дыма, медленно поплывшее к потолку.

– Да. Сегодня я уезжаю в Москву.

Англичанин выронил сигару и закашлялся.

– В Москву? Зачем? – плохо скрывая свое смущение, проговорил он, поднимая с пола сигару. – Соскучились здесь?

– Я еду за разъяснением некоторых вещей.

– Например?

– Например, я пишу чуть не каждый день в Москву письма в течение целых десяти дней, и представьте, – ни на одно из них не получаю ответа.

– От папаши?

– Нет, от других! Не правда ли, мистер, это очень странно? – пристально посмотрел Сергей на директора.

– Да, вы правы! – поторопился согласиться тот, швыряя окурок сигары за окно. – Ах, эта русская почта! Вы знаете, я от родных из Англии в течение года не получу по крайней мере десятка писем.

– Из Англии – дело другое, ваши письма могли пропасть и в Англии, но здесь, на таком небольшом расстоянии от Москвы…

– Расстояние в данном случае, Сергей Афанасьевич, не играет никакой роли, все зависит от порядков почтовой администрации.

– Прекрасно. Ну, а у вас пропадала московская корреспонденция?

– Насколько помню, кажется, нет, – нерешительно проговорил директор, закуривая новую сигару.

– Почему же именно корреспонденция, адресованная на мое имя, пропадает? Вы не можете мне объяснить такого странного, чтоб не сказать более, обстоятельства?

– Не могу! – пожал тот плечами.

– Значит, я должен ехать в Москву сам и узнать в почтамте, почему письма, адресованные на мое имя, пропадают в дороге.

– Это, разумеется… Это ваше право, но… я знаю, что Афанасий Иванович будет очень недоволен, что вы уехали без его разрешения с фабрики. Я советую вам, как друг, как человек, симпатизирующий вам, подождать его вызова; он теперь совсем другого о вас мнения, верит вам безусловно, и вдруг вы, из одного пустого любопытства, хотите расстроить установившиеся хорошие отношения… Понимаете, Сергей Афанасьевич, я советую вам, – с ударением на последних словах проговорил англичанин.

– Ваш совет похож на приказание не выезжать отсюда. Напрасный труд: я все-таки сегодня уеду!

Англичанин покраснел, как рак, и сделал сильную затяжку.

– Вы оскорбляете меня, мистер, – заговорил он, со злостью стряхивая пепел с сигары. – Ни приказывать вам, ни держать вас здесь я не имею ни права, ни желания; я только могу советовать и больше ничего. Вы не хотите слушать моего совета – ваше дело. Я умываю руки.

Сергей поднял голову и с тревогой посмотрел на директора.

– В чем вы умываете руки, мистер?

– В ваших будущих отношениях к отцу. Я уверяю, что вследствие вашего отъезда добрые отношения изменятся, – уклонился тот