Хочу вспомнить все - Марина Викторовна Линник

Вне всякого сомнения, встречаться в людных местах в центре Парижа мы не могли, потому что благодаря мужу я стала заметной фигурой в обществе. Здесь же, в рабочей коммуне, меня никто не знал и я не опасалась быть узнанной.

– Это еще почему? – одеваясь, спросила я, втайне взбешенная тем, что мне приходится делить ложе с человеком, на руках которого была кровь моего Николя.

– Ну как почему? Глупая! Через тебя я смог бы добывать сведения о заговорах.

– Хм, – злобно посмотрев на него, ответила я, – ты предлагаешь мне работать на советскую разведку?

– Да, а почему нет? – развел руками Семенов. – Ты сообразительна, недурна собой, умеешь расположить к себе людей… Идеальная разведчица. К тому же, если твои данные будут полезны руководству, я смогу ходатайствовать о твоем помиловании.

– Что это значит? – резко обернувшись, спросила я.

– Когда мы вернемся в Россию, то тебя могут арестовать. А если ты принесешь пользу Родине, то тебя простят.

– Кто тебе сказал, что я хочу вернуться домой?

– А разве ты не поедешь со мной?

– Я? Может быть, ты подзабыл, но я в некотором роде замужем.

– Ты называешь мужем того напыщенного гуся? – расхохотался Сергей.

Я была готова убить Семенова за нахальство и самоуверенность.

– Не смеши меня. Да на что он годится? Уверен, что как мужик муженек твой – полное ничтожество. То ли дело мы, русские… тебе же со мной хорошо, детка?

Он буквально набросился на меня, порвав на груди блузку. В ту минуту перед моими глазами возник образ вонючего, побагровевшего от возбуждения и вина человека, который едва не изнасиловал меня тогда, в далеком 1917 году. Но сейчас не было у меня защитницы в лице той бабушки, поэтому насильника ничто не остановило…

На душе было противно и мерзко. Когда все закончилось, я едва сдержалась, чтобы не разрыдаться. Мне казалось, что меня вымарали в грязи, поэтому хотелось убежать, залезть в ванну и смыть с себя скверну.

– Ну как, тебе понравилось? – самодовольно спросил меня Семенов, отдышавшись.

Как же я боялась в тот миг потерять самообладание! Сжав кулаки и закрыв глаза, я сделала глубокий вздох. Затем повернулась к нему и, глядя прямо в глаза, ответила:

– Да, мне нравятся не худосочные интеллигенты, а настоящие сильные мужчины. Мужчины, которые готовы на все: на решительные поступки, на безжалостные действия. Мне нравятся те, которые могут без колебаний убить человека (за дело, бесспорно, и во имя дела!) и не сожалеть об этом деянии…

Чем дальше я говорила, тем сильнее расширялись глаза Семенова. Он был ошеломлен моими словами.

– А ты мог бы убить человека? – как бы невзначай спросила я.

– Я? – с изумлением вымолвил тот. – Ну, были случаи на фронте… Там либо ты, либо тебя. Контра была хитрая, исподтишка норовила тебя пристрелить. Так мы ее перехитрили. Выбили вражину с советских земель. Помню, под Одессой была одна заварушка. Окружили нас да давай из пулеметов строчить. Комиссар наш – ух, умен был… – взял и поджег сушняк. Дыму! Конец лета был, солнце иссушило поля… Как горело! Ветер пожар еще пуще раздувает, да все в сторону белых. Те видят: плохо дело, да давай выскакивать из окопов. Тут мы и положили их! Следом ходили, добивали: кого штыком, кому пулю в голову. Лично я штук двадцать порешил, а под конец одного генерала хлопнул. Живучим, гад, оказался. Пять пуль в него всадил, а он все смотрит на меня да смотрит… Ух, вражина!

Если бы у меня в руках тогда оказался пистолет, я пристрелила бы Семенова без зазрения совести – такой во мне вскипел гнев от услышанного. Но я понимала: если убью его сейчас, то не смогу выведать имена его подельников, бывших с ним в ту злополучную ночь на станции, поэтому только кивала поощрительно.

– Да… какие славные были тогда времена, – растянувшись на кровати, обронил Сергей. – Скучаю по ним.

– Ну-у, – протянула я, почувствовав, что настал именно тот момент, которого я ждала с первой минуты нашей встречи на выставке Шагала, – это война. На войне ты обороняешься, защищая свою жизнь. Иначе сам рискуешь стать жертвой.

– Да, именно так.

– А вот смог бы ты убить человека, находящегося в твоей власти? Человека безоружного, который стоит перед тобой и молит о пощаде?

Семенов как-то странно посмотрел на меня и отвернулся. Он молчал довольно-таки долго. Я уже пожалела о том, что решилась затронуть эту тему. Но затем, откашлявшись, ответил:

– Да уж, детка. Ну и вопросы ты задаешь… Вот уж не ожидал услышать от барышни…

– Так смог бы?.. – перебила его я.

Он повернулся ко мне и, усмехнувшись, проговорил:

– Ну, не буду хвастаться, а был у меня такой случай. Давным-давно… впрочем, как давно? Осенью семнадцатого года. Ну да, все правильно, только-только грянула великая революция.

– И что же произошло тогда? – внутренне холодея, спросила я.

– Возглавлял я тогда небольшой отряд. Бойцы эти сбежали с фронта и маялись без дела. Я их и зацепил. В то время я сам примкнул к Петроградскому совету, почувствовав, куда ветер дует. Вот мы и оказались в ту ночь на станции под Петроградом. Холодный был вечер, морозный. Выпал уже первый снег, зябко было. Спасала только бормотуха, которую одна старуха делала. Шибко мы тяпнули тогда: надо ж было как-то согреться, поджидая поезд…

…Я навсегда запомнила перекошенные физиономии пьяных солдат. Меня до сих пор бросает в дрожь от воспоминаний о них…

– Прибывает поезд на станцию, значит. Отправил я по вагонам моих солдатиков. Приказ у нас был: найти вражеские элементы и обезвредить их. Как сейчас помню, проводник один больно упрямый попался, не хотел пускать в вагон. Так мои ребятушки быстро с ним покончили. Заходим мы в вагон, проверяем документики. Немного погодя смотрю, один интеллигентишка сидит и бабенка с ним рядом. Не понравился он мне сразу! Вроде мужик ничем и не отличался от остальных, но с души от него воротило. Честное слово! Уж больно безразличный, гад… равнодушный вроде такой. Ссадили мы его с поезда, а молодуха его за нами, дуреха, увязалась. Истерику устроила, с кулаками полезла. Ну, пришлось Петро… товарищ мой… ее утихомирить.

– Вы убили ее? – ровным голосом спросила я.

– Во дает, – усмехнулся Семенов. – Что за женщина! Даже голос не дрогнул. А могла бы заохать, заахать, а то, глядишь, и в обморок упасть. Что б я тогда делал? Нюхательной соли-то нет… Эх, тебе точно