Я — клоун - Константин Николаевич Зайцев

— Я еду в Барнаул, какие там режиссеры?

— Оставайтесь в Москве. Переходите на репетиционный период. Постараюсь и зарплату вам сохранить полностью.

Мне стало мучительно стыдно. Этот интеллигентный, пожилой человек, кажется, хочет чем-то помочь мне, а я, мальчишка, позволяю себе…

— Нет, нет, товарищ Кравцов, спасибо вам, но я как-нибудь сам…

— Самому трудно… Что вы, например, думаете о сатире?

— О какой сатире?

— О злободневной, естественно. Вы, конечно, видели «окна Роста» в витринах магазинов?

— Видел.

— Как хлестко высмеивал Маяковский мещанство, подхалимов, бюрократов. Вам бы так.

— Так то Маяковский… И потом, не вяжется как-то: Чаплин — и бюрократ…

Худрук оживился:

— Вот мы и подошли к главному вопросу. Сколько у нас в конвейере коверных щеголяет в иностранных масках: Чарли Чаплины, Гарольды Ллойду, Паты и Паташоны!.. А свой отечественный цирк так в гору идет, что скоро советским артистам звания будем присваивать. Как же можно присвоить звание заслуженного Чарли Чаплину?

Он поразил меня.

— Клоун у ковра и вдруг заслуженный артист? Смешно…

— Ничуть! Цирк — искусство, любимое народом. Артисты цирка — неутомимые труженики, талантливые люди. Будут они заслуженными, вот увидите! Но пока рано еще говорить об этом. Пока что расставайтесь с Чаплиным, Глеб Колышкин.

Даже знает мое имя и фамилию.

— Кем же я стану? Не представляю…

— Я же вам подсказал: клоун у ковра Глеб Колышкин.

Я вздрогнул. Еще удар отцу. Да и маме…

— Нет, нет, товарищ Кравцов. Я подумаю…

— Лучше не придумаете. Оставайтесь в Москве, дадим вам режиссера, авторов, художника.

Работать под своей фамилией? Ну нет!

— Спасибо, товарищ Кравцов, но я сам…

— Ведь не справитесь.

— Справлюсь.

— А вы упорный, — улыбнулся худрук. — Это неплохо. Что ж, попробуйте. Поезжайте. Но если нужна будет помощь, напишите, вызовем в Москву. Договорились?

— Договорились.

— Очень, очень на вас надеюсь!

— Постараюсь, товарищ Кравцов.

— Меня зовут Борис Петрович, — мягко сказал худрук.

— Прощайте, Борис Петрович!

— Не прощайте, а до свидания… клоун Глеб Колышкин!

Взбудораженный вышел я из кабинета, вернулся в гримировочную, сел на багажный ящик и попытался прийти к какому-то решению.

В Москве оставаться не хотелось, причин тому много. Значит, Барнаул. Времени у меня там будет достаточно, тогда и приму решение.

Я похлопал свой видавший виды багажный ящик ладонью по потертому боку:

— Поехали, что ли, в Барнаул, дружище!

⠀⠀

22

В Барнауле сначала ни о чем не думал, кроме текущей сегодняшней работы. Новый город, открытие цирка, суматоха. Работал, как прежде.

Но прошли первые горячие дни. Пора было взяться за перестройку. И вот однажды утром, после завтрака, сел я наконец у окна и попытался сосредоточиться. Домик, в котором я жил на частной квартире, выходил окнами на неширокую тихую улицу. В конце ее высился пивной завод. Напротив завода расположилась небольшая веревочная фабрика, и пеньковые волокна, поднимаемые ветром, целый день носились в воздухе, как весенний тополиный пух, устилая немощеную улицу.

Сосредоточиться не удавалось; почему-то о главном, о моих репризах, думать не хотелось. И вдруг поймал себя на том, что глядел на улицу и воображал: вот сейчас из-за угла выйдет Лиля и помашет мне рукой: «Глеб, прыгай в окно!» Чего бы мне не прыгнуть с первого-то этажа! Я бы прыгнул и с третьего, появись только Лиля. С ужасом почувствовал: весь оптимизм, энергия, которыми зарядился в подмосковном лесу, улетучиваются, как папиросный дым на сквозняке.

Лиля!.. Неужели все кончено? А что, если написать ей, объяснить, доказать… Но тут же вспомнил сцену расставания, холодный равнодушный взгляд…

Весь день болтался по комнате, пытался взять себя в руки, но Лиля не выходила из головы.

А вечером опять падения и пинки, опять гонимый, униженный человечек.

И так день за днем. Все Лиля да Лиля… Она словно умышленно стояла на моем пути, словно задалась целью мешать моему обновлению. Мне бы разозлиться на нее, но мучила мысль: сам виноват, уехал, даже не попытавшись встретиться, поговорить, выяснить…

И вот я решился: написал ей письмо, огромное, на четырех листах. Доказывал, убеждал, излил всю боль… Ответа не было. Послал второе письмо, не было ответа и на него. Стало ясно: пытаюсь пробить лбом стену — стену равнодушия. Охватила злость. На себя, конечно. Как унижаюсь! Где же мое самолюбие? Вырвать надо с корнем, уничтожить в себе всякое чувство к Лиле!..

Но вырвать, уничтожить не удалось. Оставалось — заглушить. И я заставил-таки себя снова думать о работе. Заставил анализировать, делать выводы.

А вывод-то, в общем, был один: долой все унизительные и унижающие пинки и падения. И репризы надо оставить только остроумные, не грубые. Правда, остроумных-то кот наплакал, на всю программу их не хватит. Что ж, значит, придется не сразу, а постепенно облагораживаться, «по капле выдавливая раба».

От выводов перешел к практике. Выбросил часть самых грубых реприз, таких, как драка с униформистом и погоня за ним с огромным перочинным ножом. И «экспромтов», заканчивающихся пинками или падениями, поубавил. А результат? Поубавился и смех зрителей. Я стал скучнее, и только.

Видно, простым отсеканием хорошего не добьешься. Надо пытаться облагородить грубые репризы, переделать их, сделать остроумными. А лучше всего придумать новые. Но у меня уже был печальный опыт в этом направлении, я знал, как трудно придумать новую репризу, да еще остроумную.

Шли дни, новых реприз не наклевывалось, а старые плохо поддавались переделке. Ежевечерние эксперименты, отсекания, переделки лишь вносили сумятицу в мою работу, снижали успех и вызывали недоумение у администрации цирка и у артистов.

Я уже жалел, что не последовал доброму совету Бориса. Петровича и не остался в Москве на репетиционном периоде. Только теперь понял, как мне нужны режиссер, автор, да и художник. Утешало одно: возможность получить такую помощь еще не упущена, я ведь всегда мог написать Борису Петровичу по его же совету. Но все откладывал это намерение со дня на день: было стыдно признать свое творческое бессилие.

Прошло еще две недели самостоятельных бесплодных усилий, и я сдался. Решил слезно молить Бориса Петровича вызвать меня в Москву.

Но написать об этом не успел. Приехали Калиновская и Зайков. Вот так сюрприз! Как посмотрю Кольке в глаза после моего позорного поражения в Московском шапито?

Лучше бы они не приезжали, с досадой думал я, натягивая чаплинский костюм. Ведь что увидят?.. Стало еще хуже, чем было.

Работал скованно, стесняясь того, что делал.

В антракте они пришли. Гримировочная моя, как всегда, была маленькой и тесной. Я пересел с единственного стула на багажный ящик, стул предложил Ире.