Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев

В этот миг ливень наконец-то достиг пылающего лабаза, обрушился, навалился плотным одеялом, и, поборовшись всего минуту, затушил основное пламя. Шипели и исходили паром кандалы и цепи, дотлевала окованная чурка. И всё же рдеющие, не поддающиеся воде, плахи и брёвна выстояли какое-то время, затем съехала на бок и обрушилась кровля, оставляя дымный след. Следом за нею посыпались брёвна стен, увлекая за собой друг друга, и через несколько минут на трёх высоченных столбах осталась только площадка пола, не тронутая огнём.

Ливень омывал тело Патриарха, как омывают покойного, щедро плеская из ведра от головы к ногам. В прах истлевшая чурка брякала пустыми оковами, и это был единственный в то время хорошо различимый звук.

Волна воды схлынула, а за нею в предрассветном пространстве более ничего не было, старые ворота, впускающие все стихии, медленно затворились, и потому замолкшая было или заглушённая грозой и бурей кукушка опробовала голос, словно струны смычком, и заиграла свою простенькую, но стригущую небеса песню.

И природа как-то сразу начала приходить в чувство, земля зашевелилась, будто скомканная бумага, и стала расправляться. Деревья, кусты, трава приподняли поникшие головы, встряхивались и оправляли свои многочисленные юбки молодые ели, согнутые до земли берёзки вставали в привычное положение, прибитая, прикатанная высокая трава обретала проволочную жёсткость стеблей и поднималась разом, как по команде.

К рассвету от произошедшей апокалиптической бури почти не осталось следа, если не считать запаха озона, сгоревшего лабаза и распластанного на его останках Патриарха.

На сей раз он стал оживать с самой тонкой и чувствительной части его существа — музыкального слуха, когда-то почти утраченного на лесосплаве и сейчас возвращённого. Незамысловатое пение кукушки достигло обгоревших ушей, влилось в них жаром расплавленного свинца и побежало по жилам, пробуждая клетки. Уже через четверть часа он вздрогнул, исторг изо рта и ноздрей застоялый дым и задышал. Потом открыл глаза и сел. Приятный ветерок захолодил лысый череп — волосы и брови обгорели напрочь, а спёкшиеся ресницы мешали смотреть. Он смёл их, как сметают паутину, и встал, брякая железом. Одежда тоже сотлела, и пришлось сдёрнуть и отскрести оставшиеся ремешки. Оказалось, кроме ушей ничего не пострадало, ни единого ожога, и разве что руки красные, будто отмороженные, и почему-то болят точно так же. Да и уши не обуглились, хотя были в саже, всего лишь обгорели, как на солнце, и теперь с них слезала кожа.

В последнюю очередь он обнаружил главную и серьёзную утрату: вместо прекрасных зубов из челюстей торчали острые стальные клыки штифтов. Ударами молний фарфор был разрушен в пыль, несмотря на то, что это хороший диэлектрик, во рту ещё оставался белый песок, но уже не скрипел, ибо не на чем было скрипеть. И двигать языком следовало очень осторожно, поскольку он оказался, как зверёк в ловчей яме, утыканной вокруг кольями.

Между тем наступил день, какой-то пасмурный, невидимое светило проглядывало из желтоватой дымки, и открытое на все четыре стороны пространство озарилось рассеянным, не дающим теней светом. У Патриарха какое-то время ещё болела голова, как от угара, и слегка подташнивало, но скоро и это прошло. Он примерился было спуститься на землю, выбрав один из столбов, которые теперь были открыты и доступны, и уже хотел сползти с пола и обнять его, однако в последний момент передумал. На земле сейчас было хуже, чем наверху, поскольку отсюда открывался необозримый простор, а там бы увяз в высокой траве и кустарниках. Мысль о побеге сгорела в огне, впрочем, как и многие другие, и вообще впервые в жизни ему ничего не хотелось — ни пить, ни есть, ни спать, ни даже думать, тем паче, о побеге. А просто сидеть, между небом и землёй, как на постаменте, и созерцать.

Он давно не играл на виолончели, забросив своё вечное увлечение ещё будучи в ссылке. В лесном лагере на сплаве он простудился, заработал отит, гайморит и почти утратил музыкальный слух. Но в эмиграции у него снова проснулась страсть, поскольку в США о нём писали и говорили, как о великом музыканте, талант коего сознательно губили в СССР. Особенно после ошеломительного успеха его книги «Симфония Гулага», где он вывел себя под лагерным погонялом Понтифик. Журналисты в Штатах так и стали его называть — Понтифик, тем самым создавая конкуренцию Папе Римскому. В то время о его музыкальном величии так много говорили, что подтолкнули его собственное воображение и словно вынули из уха вечную пробку. Понтифик из Гулага вновь приобрёл инструмент и начал давать концерты.

Он понимал: восстановить прежнее мастерство, что было в лагерном оркестре, ему не удастся. И причина тут не только в слабом слухе — нет внутреннего накала, вся творческая энергия ушла в работу над книгой, поэтому настоящую цену своей игре он знал. Однако из политических соображений его поднимали на щит, как виртуоза, давали премии, возили по европейским гастролям и обещали устроить мировое шоу. Вся эта восторженная кутерьма вокруг, конечно же, цепляла самолюбие, и он уже был готов поверить в свою гениальность, однако в его американское убежище вдруг явился престарелый, совсем дряхлый профессор, у которого Понтифик обучался в московской консерватории, погрозил пальцем и сказал назидательно, как в былые времена:

— Не обольщайтесь, молодой человек! Играете вы прескверно!

Станкевич в тот час ощутил запах хвойных похоронных венков и понял, что это опять встают мертвецы из могил. Профессор уверял, что он жив, что давно эмигрировал в США и тут живёт, благодаря отличной медицине и заботе правительства, однако переубедить не сумел, ибо тот, ещё будучи в лагере, узнал о его смерти. А покойник между тем осмотрел аскетичное убранство домика изгнанника и вздумал там поселиться!

— Мне здесь нравится, — сказал удовлетворённо. — Буду жить у вас и давать уроки!

Первой мыслью было вызвать полицию, однако это привлекло бы внимание прессы, которая охотилась возле его убежища. Тогда он вспомнил Троцкого и поехал искать колокол, дабы повесить дома и звонить, но где же в Штатах найдёшь настоящий, хотя бы малый колокол? Кое-как купил корабельную рынду, однако её звона профессор не испугался и не исчез. Тогда Станкевич отыскал запись звучания органа из рижского Домского собора, поставил усилитель, динамики и стал включать на полную громкость. Покойный профессор послушал и не убежал.