Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев

И даже тогда у него не возникло мысли как-то сблизиться с Лизой, завязать романтические отношения — смотрел, восхищался и ни разу не подумал, что сейчас оказывается в роли ненавистного красномордого Вацлава.

Уроки он давал через день, поскольку Лиза была дочерью ответственного советского служащего и исполняла обязанности его секретаря. И всё это время жила в соседней квартире, через стену с замурованной в полкирпича и заколоченной фанерой дверью, которая когда-то соединяла комнаты и была забита при уплотнении жильцов. Их разделяло пространство в ширину ладони, и могли бы давным-давно встретиться — хотя бы случайно, на лестнице или во дворе. Нет, проскакивали мимо, не замечали друг друга, или час встречи ещё не пришёл, и он не рассмотрел её? Потому что ему из конспиративных соображений запрещено заводить знакомство, а тем паче, дружеские отношения с соседями. И давать уроки он согласился на свой страх и риск, нарушая инструкции. Но ведь должен был обратить внимание и запомнить необычно обтянутую косынкой головку!

Вероятно, Переплётчик был прав, укоряя его в невнимательности…

Это восхищение Лизой оживило и подвигло к походу в консерваторию, дабы сдаться на милость профессора.

Тот же с порога заметил его преображение и сразу простил пропуски занятий. Он сам был почти счастлив, и у Станкевича возникло подозрение, что учителя тоже изрядно помучили покойники. Но спрашивать ничего не стал, сел играть и его порадовал. А профессор вдруг спросил об умершем инструменте, дескать, неплохо бы достать его из почётного угла и опробовать, вдруг ожил? Признаваться, что виолончель разбита в щепки и давно снесена на свалку, он не стал и ответил неопределённо, мол, попробую. Однако это напоминание о прошлом его покоробило и заставило вспомнить о сорвавшейся и улетевшей в замочную скважину струне. Только сейчас ему пришло в голову, что злоключения с покойной Августой не закончились и непременно ещё как-то отразятся на его жизни. Не следовало отпускать на волю эту струну…

После нескольких уроков Лиза стала приходить без сопровождения. Он заранее становился возле своей двери и слушал, когда откроется соседская. И когда она открывалась, сердце стучало в горле, отбивая её мелкие шажочки. Их было ровно семь — таково расстояние между дверями квартир. Станислав без её звонка распахивал свою дверь, и она всякий раз тайно радовалась, что он ждал, и это вселяло надежды. Их нахождение вдвоём в одном пространстве как-то сразу сняло преграду, стоящую между ней и его чувствами. А желание пока было единственным — развязать косынку и посмотреть, какие у Лизы волосы. Из-под плотного и тугого покрова не выбивалось ни одной прядки, и лишь чуть выглядывали нежные мочки ушей, к которым хотелось прикоснуться губами или даже осторожно прикусить. Сама же она косынки не снимала, и Станкевичу однажды приснилось, что головка её украшена золотыми вьющимися локонами. Вероятно, она скрывала свою красоту, чтобы не выглядеть прекрасной, что совсем не приветствовалось среди комсомольской молодёжи.

Желание он испытывал, и на мочки ушек смотрел с вожделением, но всякий раз откладывал даже попытку дотронуться до ученицы, если не считать необходимых движений и прикосновений, когда он показывал, как пальчики должны лежать на грифе, смычке, и как прижимать скрипку подбородком. В такие моменты он ничего не чувствовал, и думал, что испытает некий взрывной восторг, когда коснётся волос либо слегка укусит за мочку уха.

Станислав ждал Лизу на урок, когда в дверь позвонил латышский стрелок и официально вручил предписание немедля явиться к Переплётчику. При себе иметь штатное оружие, запасное бельё, тёплую одежду и запас продуктов на три дня.

Станкевич вынул из футляра виолончель, вложил туда пулемёт, наградной маузер, боеприпасы и в сопровождении Эдгара поехал по указанному адресу. Тайно от него, нарушая инструкции, он написал записку Лизе, что вынужден срочно уехать на гастроли, и что будет помнить её каждую минуту, играть для неё самые нежные, тоскующие и пронзительные соло в симфоническом оркестре, ждать встречи и мгновения, когда она сама снимет косынку и явит ему свои золотые локоны. Написал, перечитал, отогнал мысль, что записка похожа на предсмертную, и в тайне же от Веберса вложил в створ двери.

Латыш всю дорогу помалкивал, на расспросы лишь гримасничал и дёргал плечами, ибо сам пребывал в заблуждении относительно задания. Они приехали на конспиративную квартиру в Лужниках, и сразу стало ясно, что скоро отсюда не вырваться: повсюду лежали старые, явно добытые в патриархии, книги, брошюры и листовки, общий смысл которых сводился к борьбе с ересями, раскольничеством и сектантством. На конспиративных квартирах никогда не хранили чего-нибудь случайного, если и были библиотечки, то их заряжали соответственно, для выполнения предстоящего задания.

Переплётчик в этот день на встречу и постановку задачи не пришёл, поэтому Станислав выждал, когда латышский стрелок преспокойно заснёт в выбранной одной из четырёх комнат, послушал редкий бой полуночных колоколов и, прихватив маузер, отправился домой. На случай обнаружения отлучки, он придумал легенду, будто впопыхах забыл в квартире наградное оружие, а это ведь талисман, оберег! И вот будто сбегал и забрал. Он даже в квартиру заходить не собирался; хотелось узнать единственное — как откликнулась на его пылкие речи Лиза, придя на урок? И оставила ли хотя бы несколько слов в ответ, которые станут греть его долгую будущую командировку.

Его записка торчала в двери так, как он оставлял: специально заметку сделал, если вынимали, будет видно. И всё равно он достал бумажку — ни строчки, ни слова… И вдруг стало так обидно уходить ни с чем! Его пылкие слова прозвучали, как глас вопиющего в пустыне!

Обидно и странно: могла же по каким-то причинам не прийти на урок, но записку не увидеть никак не могла! А на ней крупно написано «Для Елизаветы!» — в любом случае должна бы выдернуть и хотя бы прочесть… Прежде чем позвонить в соседскую дверь, Станкевич долго стоял на площадке и решился: в любом случае дверь откроет домработница, а не сама Лиза, и можно передать ей свои извинения, что не дал урока.

Несмотря на поздний час, дверь ему открыли — зевающий и уже знакомый мужик с кнутом за поясом — тот, что приносил молоток! Он никак не походил на ответственного совслужащего и даже на прислугу.

— Чего тебе, кум? — спросил развязано.

— Я ваш сосед, — признался Станислав.

— Ну, видал… Дальше