Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев

её просторы мировую революцию. Её понесут на штыках миллионы убитых солдат. Легионы покойников двинутся к Ла-Маншу, а потом в Англию. Там сядут на захваченные корабли и отправятся в Северо-Американские штаты… Легионы уже убитых, поэтому неубиваемых солдат! Сейчас Лев Давидович проводит эксперименты с управлением мертвецами. Колокольные звоны в Москве — часть его грандиозного опыта. Боюсь, что найдёт способ. Потому молчит и не расчёсывает волосы… Только Кобу ничто не берёт. Молится он, что ли?..

— Все сошли с ума! — стряхнул липкое очарование Станислав. — Просто все мы тут сумасшедшие!

— Церкви закрыли, колокольни опечатали, — подытожил Переплётчик. — А что теперь хотели? И это ведь всё Лев Давидович, в душу его!..

Но продолжать обвинять своего извечного конкурента не стал.

— Мы тоже руку приложили, — вставил Станкевич.

— Хотели разрушить старый мир, а разрушили мироустройство, — не услышав его, заявил Переплётчик. — Всё перемешали!.. Мы не можем разобраться, где теперь мир живых. Покойники тоже запутались, не найдут своего мира. Вот и бродят… А раньше в колокола звонили! И все знали: где звонят, там живые. Звоны — это мосты между мирами. Мосты и одновременно границы. Рубежи!.. Теперь мосты разрушены, живые и мёртвые перемешались, а тут ещё звонить перестали. Колокола-то ведь не церковники придумали. В каждой крепости на башнях висели медные била. И не только, чтобы народ собирать. При них часовщиков держали, отбивать час дневной и ночной. Как ты думаешь, для чего? Попов тогда и в помине не было!.. Троцкий быстрее всех догадался. К нему профессор приходил, в прошлом духовного звания. Должно быть, надоумил… Притомился по утрам косички расплетать. Сегодня ночью звонарей собирал по всей Москве, договаривался, чтоб заутреню звонить. Звонари почуяли, в чём дело, и взбунтовались. Не желают исполнять интернационал. Да и не умеют… И сейчас ещё сидят, думают, какую музыку играть. К вечерне, поди, договорятся, опыт проведут. Трое суток по всей Москве звонить станут, как в прошлые времена. Если поможет, оставят звоны…

Он встал, закрыл окно и запахнул шинель, собираясь уходить. Станкевич тоже вскочил, встряхнулся.

— Погоди, брат!.. А мне что делать? Я больше не вытерплю! Если она снова придёт? — Станислав потряс руками. — И будет вколачивать гвозди?!.. Я не выдержу! Я уже играть не могу! Раны на руках! Каждый день распинать меня и уродовать слух!..

— Тебе и в самом деле в санаторий бы, — посетовал и посоветовал Переплётчик. — Но сейчас некогда. Сиди дома, слушай звоны и наблюдай. Ты музыкант, ты чуткий, ты с глазами и ушами, не то, что другие. Можешь видеть и слышать сразу оба мира! Ты всегда стоишь на умозрительном мосту… А я по тебе стану определять, помогают колокола или… Это тебе задание такое!

И ушёл так же, не скрываясь и не соблюдая конспирации.

Спустя час наконец-то явился латышский стрелок с жалованьем и продуктовым набором. Пришёл, как всегда, невозмутимый и бесстрастный: наверное, Эдгара тоже ничего не брало, как Сталина. Станислав принял деньги, расписался в ведомости и получил паёк.

— Ты ничего особенного на улицах не замечаешь? — будто между прочим спросил Станкевич. — Что-нибудь необычное?

— Суета и шум, — проронил Веберс, но отвёл глаза. — Трамваи эти гремят, звук и скрежет — душу выворачивает. Особенно на поворотах… Хочу на свой хутор. Или, как ты, сидеть дома.

Он что-то замечал! Но, как всегда, скрывал свои чувства.

— Чекист должен замечать всё, — передразнивая Переплётчика, сказал Станислав. — И быть внимательным.

Вероятно, Троцкий не уговорил звонарей и к вечеру, потому что колокола молчали до сумерек. Всё это время Станкевич стоял у раскрытого окна и прислушивался к затаённому шуму вечернего города. Вместе с темнотой у него опять заныли ладони, не помогли даже поздно загоревшиеся электрические фонари, тогда ещё редкие в Москве — экономили электричество. В предчувствии грядущей ночи он всё больше испытывал беспокойство, и, разумеется, спать не собирался, а, как вчера, притвориться спящим, и когда явится Августа, не дать ей забивать гвозди. Поэтому он заранее достал из-под дивана молоток, и, выбрав момент, когда на тротуаре никого не будет, выбросил за окно. Однако не прошло и четверти часа, как в дверь позвонили, судя по всему, чужие. Станислав не хотел открывать, однако пришедший гость проявлял настойчивость, и пришлось отворить. За порогом стоял незнакомый мужик с кнутом за поясом, вероятно, извозчик.

— Из вашего окна выпало, — и протянул молоток. — Прямо моему коню меж ушей. Конь понёс, разбил коляску. Прошу заплатить.

Можно было бы вытолкать его взашей, но от извозчика разило покойником! И прикасаться к нему было выше всех сил. Станислав вынул принесённые латышом деньги и протянул гостю с того света. Тот отсчитал какую-то сумму и лишнее вернул.

— Нам чужого не надо. Мы берём свое.

И удалился.

Станкевич слегка отодрал фанеру, которой была заколочена смежная дверь с чужой соседской квартирой — доходный дом после революции перекроили — засунул туда возвращённый молоток и снова забил гвозди, теперь уже незаряженной гранатой.

Ровно в полночь, когда он уже изготовился к встрече с Августой, раскинув руки по спинке дивана, вдруг ударили колокола, и тягучий, басовитый звон влился в растворённое окно. То ли почудилось, то ли внезапный звук как-то отрезонировал в корпусе виолончели, но она слегка загудела, потом взвизгнула, словно от ожога, и умолкла. Станкевич ещё подумал, что надо встать к окну, чтобы услышать, как это звучит на улице, и посмотреть, что там творится, однако, несколько ночей не смыкавший глаз, он внезапно провалился в сон, безбоязненно оставив руки на спинке дивана.

Проснулся так же внезапно, утром, опять же от колокольного звона. И понял, что Гутя не посмела явиться, не вколачивала гвозди: руки не болели! В квартире всё оставалось, как есть, только умершую виолончель кто-то трогал: развернул её поперёк, словно хотел вынести и не успел. Шпиль оказался загнут, одна струна оторвалась и свернулась в пружинку, а другая, басовая, завязана в узел, хотя конец её оставался на колке. Станислав хотел вернуть инструмент на место, но едва прикоснулся, как почуял тошнотворный запах гниения, исходящий из резонатора. Он заглянул сквозь струны, попробовал на вес — внутри что-то было, и смердело оттуда!

Стараясь не трясти, он вытащил виолончель на середину комнаты, за неимением топора взял пулемёт и разнёс прикладом сначала переднюю деку.