Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев

Резонатор оказался пустым, освобождённые от натяжения струны извивались как живые. Потом перевернул инструмент и добил его, искрошил в щепки. Ни грибов, ни медуз не нашёл, даже мокрого места не осталось, но оборванная струна вдруг сама снялась с привязи, выпрямилась, дёрнувшись, было, к окну, улететь хотела! Однако там скрутилась от колокольного звона в пружину, укатилась к порогу и, нащупав рваным концом замочную скважину, медленно выцедилась и утекла за дверь.

Останки виолончели он сложил в мешок, смёл мусор и только когда понёс на помойку, узрел, что Москва просветлела. Так всё пасмурно было, а тут ярчайший, до рези в глазах, солнечный свет. Он вернулся домой в слезах, в этот же день попытался испытать руки и поиграть на инструменте Страдивари, но едва занёс смычок, как ударили полуденные колокола.

Он и в самом деле раньше не обращал внимания, когда и сколько они бьют — это пока не закрыли церкви: звон никак не ложился на его музыкальный слух, не вдохновлял, но и не раздражал. Прежде он существовал, как фон общего городского шума, как скрежет и лязг трамвая, дребезг тележных колёс по мостовым, басовитое карканье ворон. Колокольный звон относился к природным звукам, коим ухо тогда ещё не внимало, ориентированное на звучание инструментальной музыки, скрипичных струн или даже оркестровых барабанов. И теперь он вдруг оценил, точнее, определил место колокольному звону: и в самом деле нечто пограничное, серединное, существующее между музыкой и природными шумами, как между мирами.

Весь день он простоял у окна, вытирая слёзы: солнечный свет теперь резал глаза даже в квартире, хотя попадал отражённым, рассеянным — мешали дома напротив. Но почему-то он испытывал счастье и облегчение.

Вечером он даже не думал играть, а дождался вечернего звона и долго его слушал, отыскивая доказательства своему предположению. Звон в вечерних сумерках словно тоже пригас и напоминал ему звучание органа в кафедральном соборе Белостока. И тогда он поставил вместе — колокола и орган, окончательно вычеркнув их из перечня музыкальных инструментов.

Переплётчик неожиданно оказался прав: тот и другой существовали не для того, чтобы ублажать душу и ласкать слух. Оба они служили для обозначения границы миров, дабы разделять живое и мёртвое.

Тогда в течениё трёх суток над Москвой, а говорят, и над многими другими городами, как в добрые старые времена, раздавались колокольные звоны. Массового бега вставших из могил и заплутавших в пространстве покойников никто не наблюдал, рассказывали отдельные эпизоды, но заметили: в столице и Питере заметно поубавилось чиновников и милиционеров. Будто восставшие из праха облюбовали себе эти виды занятий, успели поступить на службу и с началом опыта со звонарями бесследно исчезли. Однако в донесениях сотрудников ОГПУ, которых обязали отслеживать, что происходит вкупе с колокольным звоном, отмечалось, что на окраинных улицах Москвы и на вытекающих из города реках, речках и даже канализациях по ночам наблюдалось заметное оживление, звуки торопливых шагов, стук копыт, странные всплески, напоминающие удары бобровых хвостов и бурлящий шум вёсел невидимых лодок.

Через три дня по директиве Троцкого количество звонарей сократили вдвое и звонили ещё сутки — обстановка не изменилась. Разве что небо задёрнуло перистыми облаками, и, соответственно, увернулся наполовину солнечный фитиль, и глаза пообвыклись, присмотрелись к свету. Тогда закрыли и опечатали ещё половину звонниц, и таким образом нашли грань, которая была заметна и живым, и мёртвым. Только было непонятно, удался ли эксперимент Троцкого, нашёл ли он способ управления легионами покойников, чтобы засылать в Европу.

Колокола теперь стали едва слышны, и Станкевич начал играть, думая на днях поехать в консерваторию, чтобы поставить профессора перед фактом приобретения новых рук и ушей. И так уже было пропущено более месяца, впрочем, в те мрачные дни посещений особо и не требовали. Переплётчик не появлялся, должно быть, и без свидетельства музыканта, слышащего миры, стало понятно, что покойники оставили Москву. А условия, что Станислав сам придёт на доклад, не было.

В это время к нему в дверь и позвонила Лиза, точнее, её домработница, приведшая девицу.

— Мы всё время слышим музыку из вашей квартиры, — скромно призналась Лиза, глядя почему-то на свою сопровождающую со скрипичным футляром. — Между нашими квартирами есть заколоченная дверь, и через неё очень хорошо слышно. Не смогли бы вы давать мне уроки?

Она была в модной тогда красной косынке, но подвязанной не как обычно, шалашиком, а плотно охватывающей головку, и только на нежную шейку спускался треугольный шлейфик. Приталенная кофточка обрисовывала изящную и по-юношески ещё незрелую фигурку. Лиза не походила ни на одну девицу тогдашней Москвы, набирающей комсомольский задор и открытость; она словно выплыла и соткалась из того яркого света, что пылал над столицей все три дня колокольного боя.

И он неожиданно для себя согласился: это была первая живая гостья, переступившая порог его квартиры. Тогда он просто ею любовался и не помышлял ни о каких отношениях, тем паче, на уроки она приходила с домработницей. И однажды в паузе между занятиями, тая свой болезненный ещё интерес к нашумевшей теме о гуляющих покойниках, Станкевич спросил, что Лиза думает об этом. Она была наслышана о мрачных событиях, но имела свой взгляд.

— Всё, что мы видим и чувствуем, всё живёт в нас, и всё исходит из нас, — неожиданно по-взрослому мудро произнесла она. — Наше сознание рождает и прекрасное, и монстров. Это как скрипка, из которой можно извлечь божественную музыку и безобразную лавину звуков.

И сказано это было так просто, что он запомнил каждое её слово, думая потом повторить всё Переплётчику, когда тот потребует отчёта по заданию.

— Да люди просто с ума сошли! — не согласилась простоватая домработница. — Вот и чудятся им покойники! Я и ночью ходила — никого не видала.

— Нет-нет, Матрёна, покойники были! — не согласилась Лиза, зазвенев колокольчиком. — Их было много! Люди начали думать о смерти. Днём и ночью только о смерти и почти не думали о жизни. И выпустили из себя толпы мертвецов! А когда услышали звон, вспомнили и обрадовались. И покойники исчезли, ушли в свои могилы. Нужно всё время думать о жизни, даже если ты умираешь.

А Станкевич слушал её, смотрел и мысленно произносил слова, которых прежде и в голове не было, не то, что на языке:

«Она божественна! Она — оживший цветок!»