Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев

— Я работаю за пятьдесят процентов от суммы вопроса. И готов вернуть его в наш мир. Сколько там означено в евро? По курсу на восемьдесят девятый год?

У колдуньи на лице затряслась улыбка…

10

Переплётчик никогда не приходил к нему открыто, а тут явился, словно забыв все предосторожности, коим учил: фигура заметная, могли узнать встречные соседи на лестнице. И проследить, к кому это наведался зловещий человек в длинной шинели. После несостоявшегося покушения в Харькове он вообще страх потерял и ездил без личной охраны. Вид у названного брата был сердитый и задумчивый, будто обидел кто, и после весёлого Шуберта в квартиру внеслась облаком тихая, разъедающая, как кислота, печаль. В таких случаях сразу задают вопрос — что случилось? Станкевич ничего спрашивать не стал, отступил в сторону и запер дверь. Во второй раз он видел Переплётчика нерешительным, даже сломленным: в первый раз это было в парке дворца Браницких, когда он подошёл, попросил поиграть на альте и тем самым решил его судьбу.

Переплётчик молча подал ледяную руку мертвеца, и не снимая фуражки, присел на стул — туда, где недавно ещё сидела Гутя.

— И у тебя этот же запах…

— Какой? — насторожился Станислав.

— Хвойный, как от похоронных венков. Кто у тебя был?

Вываливать на его печальную голову новость о визите убитой им тётушки Станкевич не решился: сразу примет за психа, и вместо санатория запрёт в дурдом. И он выбрал для начала малое зло, одновременно думая проверить свою версию, поэтому обронил мимоходом:

— Шуберт. Он сейчас под псевдонимом…

— Всё ясно, — неопределённо, без эмоций отозвался Переплётчик и глянул на часы. — Уже время, а колокола не звонят. Не договорился Троцкий. Хотел у тебя посидеть и послушать. Когда мы перенесли столицу из Петрограда, к заутрене вся Москва звенела… Как ты думаешь, почему?

— Не знаю, — Станислав запнул молоток подальше. — Я не прислушивался. Внимания не обращал…

— Чекист обязан на всё обращать внимание, — назидательно проговорил Переплётчик. — Даже на незначительные мелочи. А звон колоколов далеко не мелочь. Вот и шастают Шуберты…

Станкевич присел на край дивана, поглаживая ноющие руки.

— Что-то я не понимаю тебя, брат…

Переплётчик резко встал, отошёл к окну, заслонив распахнутой шинелью половину света, и, раскрыв створки, стал усиленно дышать, словно вынырнул из воды.

Отдышался и сказал обречённо:

— Нет, не звонят. И видно, не будут…

Свежий воздух из окна слегка взбодрил Станислава, по крайней мере, кислотная печаль вроде бы выветрилась. Он редко встречал гостей, да их и не было, если не считать латышского стрелка. Спохватился и предложил чаю, хотя знал, что в доме нет заварки и, тем более, сахара — давно уже сидел без денег, потратившись на лекарства. Но теперь в кармане лежало месячное жалованье, а в праздничном наборе могли быть и чай, и сахар. Станкевич хотел вскрыть бумажный пакет, но был остановлен непривычным голосом гостя. Переплётчик вдруг заговорил резко, со звоном и лёгким польским акцентом, который вырывался во время сильного волнения.

— Что ты не понимаешь? Что мертвецы по Москве ходят? Вот и Шуберт из могилы встал…

Огненная боль в ладонях мгновенно погасла.

— Он разве… не живой?

— Будто ты не помнишь! Шуберт прыгнул с моста! Его зарыли… Он встал, вылез! Вся нечисть повылазила из своих нор! И бродит.

Станислав сунул руку в карман, нащупал и потом осторожно достал деньги. И только сейчас увидел, что они не советские, а керенки, выпущенные ещё Временным правительством и туго свёрнутые в несколько раз. Теперь просто ненужный мусор, фантики. Тогда он кинулся к пакету из крафтовой бумаги, перекрученной шпагатом: вместо продуктовой пайки к Первому мая там оказалась обыкновенная земля, скорее всего, с могилы, потому как в ней попадались листья и лепестки бумажных цветов…

Переплётчик ничего этого видеть не мог, ибо стоял спиной, однако усмехнулся и сказал:

— Убедился?.. Сначала я подумал, у меня затмение, помрачнение ума. Ванда стала являться, сестра моя… Думал, это мне знак, проклятье. Или перетрудился на службе. Надо в санаторий или за границу… А потом пошли доклады, доносы самых разных людей. Покойники разгуливают по улицам Москвы. Многие видят чертей, леших, русалок. Ходят какие-то уроды, двухголовые, многорукие. В общем, нечисть… Сначала по ночам, редко. Теперь и днём, после третьих петухов… Ну, что скажешь? Я сумасшедший? Религиозный фанатик?

Он так же резко развернулся и вообще заслонил окно.

— Ко мне сегодня приходила Гутя, тётка моя, — признался Станкевич. — Которую я…

Переплётчик не дослушал.

— Что делала?

— Играла… Что-то скверное, ужасное…

— А Ванда поёт псалмы, — он ушёл со света и снова сел. — Благозвучные, как песни Лорелей… Думаешь, мы только двое таких? Дежурные части ОГПУ завалены доносами и свидетельствами. Милиция отлавливает, задерживает трупы! Мы пока секретим… И всё потому, что перестали звонить колокола! Неприкаянные мертвецы встают из могил. Нечисть хлынула из лесов и болот в Москву. А в Питере что творится?..

— Хотел попросить у тебя путёвку в санаторий, — вспомнил Станкевич. — Надо лечить нервы… Нам обоим надо лечиться. Это болезнь. Давай поедем вместе?

Переплётчик словно не услышал.

— Сокольников ходил по ночам купаться, в Александровский сад. Русалки чуть не утопили. Хорошо, охранники заметили, отобрали. Всё тело в синяках… Одну поймали, заперли в Комендантской башне. Наутро лужа осталась, в середине что-то вроде гриба или медузы… Ему тоже надо лечиться? От Прошьяна каждую ночь покойную бабушку выносят, у Гуковского в квартире мертвецы в карты играют… Знаешь, почему Ленин всё время в Горках? Врачи доложили, что-то вроде раздвоения личности. Но это так, отговорка. Вселилась какая-то сущность и мучает… Это то, что мы знаем. Многие сидят, как ты, и мечтают подлечиться. Троцкому по ночам кто-то косички плетёт, мелкие — он молчит. На заседание однажды так и пришёл, нечёсаный. Мне стало известно, о чём он молчит. В его голове родился план, как избавить Европу от капиталистов, как двинуть в