Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

class="p1">Их вопрос напомнил мне одну старую историю: этот незначительный эпизод моей биографии может служить прекрасным доказательством того, какую власть имеет написанное слово над людьми безграмотными. (Нет-нет, я не отвлекаюсь от основной линии повествования, моя немецкая толстушка, ты сейчас увидишь, что это имеет прямое отношение к нашему рассказу.)

Это случилось суровой зимой 1710 года. Я служил в армии австрийской короны, которая отступала из Мадрида по ледяным пустошам Кастилии. Когда войско находится вне крепостных стен, инженеры обычно выполняют роль интендантов. Я должен был кормить армию, то есть, иными словами, раздобывать провиант, а для этого грабить любое поселение, через которое мы проходили. Не стоит и говорить, что кастильские крестьяне нас ненавидели.

Как-то раз мы вошли в одну бедную деревню, и солдаты забрали у ее жителей все, что смогли. Но самое интересное заключалось в другом: один крестьянин – то ли сумасшедший, то ли чересчур отважный – осмелился протестовать. Он обратился ко мне, сочтя меня высшим по чину офицером среди присутствующих, и стал кричать и размахивать руками. Этот поросенок, которого утащили немецкие солдаты, принадлежал ему и только ему! Почему я ничего не предпринимаю, чтобы остановить грабителей? Я не мог поверить своим ушам. Этот человек не имел ни малейшего понятия о войне, о ее сути; он не понимал, что моя миссия заключалась не в том, чтобы предотвратить мародерство, а в том, чтобы руководить им и награбить как можно больше добра. Смельчак мог поплатиться за эту неосторожность: один из немецких капралов уже поднял приклад своего ружья и собирался размозжить голову скандалисту, но я остановил его и, не сходя с места, начал писать записку. Как только этот человек увидел перо, чернильницу и бумагу, он немедленно успокоился. На этом примере я хочу показать, что для людей безграмотных, будь они европейцами или американцами, написанное слово обладает волшебной силой, непостижимой и сокровенной. Крестьянин с открытым ртом следил за тем, как я вывожу свои каракули, а потом взял бумагу из моих рук. Поскольку читать он не умел, я объяснил ему содержание записки очень серьезным тоном:

– Этот документ равноценен вашему поросенку. Как вам доподлинно известно, бурбонская армия наступает нам на пятки; через два или три дня они уже будут здесь. Обратитесь к первому же офицеру, который войдет в деревню, и он выдаст вам поросенка взамен того, которого мы были вынуждены конфисковать.

Когда мы уезжали, крестьянин был совершенно спокоен и воодушевлен. Я помню, как мы удалялись на наших повозках, полных награбленного добра, а бедняга стоял и рассматривал значки на бумаге, которых не понимал, но считал волшебными. (И не смотри на меня такими глазами! Какое значение имеет маленькая шутка во время мировой войны?)

Но этим дело не кончилось, потому что много лет спустя благодаря капризам судьбы, о которых сейчас не стоит говорить… я познакомился с французским офицером, получившим мою записку от крестьянина! Представьте себе, какое у француза было выражение лица, когда этот простак потребовал вернуть ему деньги за поросенка в обмен на бумагу, составленную неприятелем! Когда офицер рассказал мне эту историю, мы оба, естественно, хохотали до упаду.

Я хочу еще раз подчеркнуть, что бесписьменные народы считают, что начертанные слова обладают волшебной силой. Они каким-то образом догадываются, что в письменности заключается власть, Власть с большой буквы, хотя и не знают точно, каким образом она передается и осуществляется. А сейчас вернемся в Америку, в ямасийскую столицу Покоталиго.

Ладно, надо быть откровенным: я думаю, что мои рассуждения о письменности и безграмотности служат исключительно для того, чтобы снять с себя вину за все случившееся потом. Любой человек, кроме индейцев-ямаси, понял бы, что я над ним издеваюсь и все мои рассуждения – не более чем болтовня загрустившего и влюбленного пьяницы. Но дело было в том, что все присутствующие были не простыми людьми, а воинами ямаси. И к тому же эти сильные и мужественные индейцы были разъярены и готовы к войне. Они гурьбой выбежали из нашей хижины, и от испуга я моментально протрезвел: «О Матерь Божия, что я наделал?» Выйдя на улицу, я чувствовал себя Иудой, объевшимся чечевичной похлебкой.

Как это ни странно, каролинцы все еще не чувствовали опасности. Напротив, им показалось, что толпа индейцев двигается к ним, потому что они передумали. Воины-ямаси окружили столы и стулья, на которых сидели шестеро каролинцев. Вид у индейцев был весьма нелюбезный; они молчали, сдвинув брови. И хотя ямаси не издавали воинственных криков и не потрясали оружием, в их поведении, в их молчании охотников угадывалась смертельная угроза. И в эту минуту Нэрнед наконец понял, что его могут немедленно отправить в мир иной. Мне это известно, потому что, выйдя из хижины, я побежал на площадь, растолкал индейцев, оказался перед столами и встретился с ним взглядом.

В его глазах можно было прочитать ужас приговоренного к казни. Цезарь и собственные предрассудки ввели каролинцев в заблуждение. На протяжении долгих месяцев Цезарь изображал из себя самого верного сторонника английской короны и даже получал плату из государственной казны за поддержание порядка среди ямаси. По крайней мере, так думали каролинцы и доверяли ему, хотя и презирали. Им казалось, что этот ленивый, подкупленный ими дикарь не сможет отказаться от своего выгодного положения и тем более не будет способен объединить индейцев. И вот сейчас, перед самой смертью, каролинец понял, как они все ошибались. Он смотрел на меня с ленивой улыбкой человека, осознавшего свое поражение, а его товарищи еще ничего не понимали. Я увидел, как один из воинов-ямаси орлиным взором разглядывал предметы, стоявшие на столе секретаря по имени Уильям Брей. Потом взгляд индейца остановился на чернильнице, и он схватил ее. Брей отреагировал так, как это обычно делают секретари и маленькие дети.

– Эй! – возмутился он. – Это моя чернильница!

Ямаси вылил чернила на свой топор и растер их по клинку, окрасив его в черный. Потом он занес руку с оружием и молниеносно, словно акула хвостом, нанес удар по черепу Уильяма Брея – лезвие разрубило его на две равные половины.

Мне вспоминается, что страшная картина породила в моей голове две мысли одновременно. С одной стороны, я в ужасе сказал себе: «О боже, эта серая губка, которая вытекает из раны, – это мозги». Вторая мысль, совсем иного свойства, была такой: «Какая глупость: перед смертью посвятить свои последние слова какой-то чернильнице».

После этого события развивались стремительно. Как я уже говорил, шестеро каролинцев были окружены со всех сторон или почти со всех. Сотни разъяренных